Сильная рука художника охватила стройную талию молодой девушки, и молодая красивая пара вынеслась на середину залы.
Увлеченный близким присутствием Зиночки, опьяненный возбуждающими звуками мелодического вальса, Зерницын не слышал, как девушка несколько раз прошептала ему: "довольно... Анатолий Леонидович... довольно". И только когда увидел, что бледность покрыла лицо девушки и большие голубые глаза сделались томными, продефилировал в конец залы и посадил ее на диван.
-- Мне ведь запрещено танцевать! -- с укором подняла Зиночка на художника глаза.
-- Простите... увлекся! -- прошептал Зерницын.
IV.
Утро было такое же прекрасное, как и накануне. Вопреки установившемуся понятию о постоянно скверной погоде в Петербурге, март, а в особенности апрель, месяцы бывают почти всегда замечательно теплыми и ясными. И в это утро солнце опять, какими-то неисповедимыми путями, проникло сквозь штору мастерской Зерницына и веселыми, золотистыми бликами засмеялось на букетах живых цветов, стоявших в двух хрустальных вазах на столе перед оттоманкой, эскизах, украшавших выбеленные стены, и веселые малороссийские пейзажи с плодовыми, в цвету, словно облитыми молоком, садиками, и яркие крымские этюды с пирамидальными тополями, и дикий суровый Кавказ с его снеговыми вершинами, и зеленые, пенящиеся волны Адриатики. Все ожило, все засверкало своими яркими красками на солнце. Сам Зерницын, свежий, веселый, стоял с палитрою у окна и из свинцовых флакончиков выдавливал на нее разноцветные комочки красок. Он ждал и не ждал Зиночку, серьезно опасаясь, что вчерашний бал утомил ее, она проспит дольше и не приедет. И в то же время что-то внутри его, какой- то голос, шептал ему, что она должна непременно приехать. Он не любил этой аристократической барышни, не чувствовал к ней особенного влечения и, если всегда ухаживал, как это было на балу, то делал это по привычке, по обязанности всякого молодого человека, да еще красивого, непременно ухаживать за девицами в обществе.
Но ему страстно хотелось написать именно это лицо, такое характерное для петербургской анемичной природы. Он льстил Зиночке, когда сказал, что назовет свой эскиз "Мечта"; воплощение мечты рисовалось ему совершенно в других, ярких, резко определенных образах. Это должно было быть что-нибудь жгучее, сильное, страстное, с пронизывающими душу огненными глазами, мечтающее о счастье всего человечества, о победе духа...
Эскиз Зиночкиной головки в бледных, неопределенных нежных тонах, напоминающих петербургские белые ночи, голубую, спокойно катящую свои воды, Неву, слабый розоватый отсвет заходящего солнца, тихое, чуть-чуть позолоченное бледноватыми лучами солнца, раннее утро, скорей бы должен был называться чем-нибудь вроде "Северного цветка", "Лилии" и проч.
Женщина Петербурга красива, но это совсем особая, не всем нравящаяся красота. В ее овальном лице, с классически правильными чертами, в ее спокойных незажигающихся глазах, во всей тонкой, хрупкой фигуре, очень мало настоящего здоровья, совершенно отсутствует животная сила. Не в бурных припадках горячей страсти можно любить такую женщину, а нежно сочувствовать, беречь, как воспоминание чего-то милого, слабого, как воспоминание негромкой, вливающейся в душу, скромной и тихой мелодии. Продребезжал электрический звонок. Зерницын встрепенулся от охватившей его задумчивости и пошел отворить.
На площадке стояла Зиночка, свежая, с искрящимися глазами, с легким румянцем на щеках.