Разговоръ, оживленный истиннымъ разговорнымъ вдохновеніемъ, то-есть, взаимною довѣренностію и совершенною свободою, столь же мало похожъ на обыкновенную свѣтскую перемолвку, сколько дружеское письмо на поздравительное. Разумѣется, что онъ тѣмъ будетъ полнѣе, чѣмъ разговаривающіе болѣе чувствовали, болѣе мыслили и чѣмъ болѣе у нихъ свѣдѣній всякаго рода. Возможно полный разговоръ требуетъ тѣхъ же качествъ, какъ и возможно хорошая книга. Авторъ беретъ листъ бумаги и старается наполнить его какъ можно лучше: разговаривающіе желаютъ какъ можно лучше наполнить извѣстный промежутокъ времени, и тѣмъ же самымъ издѣльемъ. Надобно прибавить, что ежели нужно дарованіе для выраженія письменнаго, оно нужно и для словеснаго. Дарованіе это совершенно особенно. Авторъ углубляется въ свою собственную мысль, стараясь удалить отъ себя все постороннее; разговаривающій ловитъ чужую и возносится на ея крыльяхъ. Что развлекаетъ перваго, то второму служитъ вдохновеніемъ. Тотъ же умъ, то же чувство, особеннымъ образомъ разгоряченные, проявляются въ быстромъ обмѣнѣ словъ, съ красотою, съ физіономіею, отличною отъ красоты ихъ и физіономіи на бумагѣ. Всѣ предметы разговора равны, ибо всѣ имѣютъ непремѣнную связь между собою и человѣка мыслящаго ведутъ къ одному общему вопросу. Обозрѣвать его можно различно, и потому, сверхъ первыхъ обыкновенныхъ условій разговора, я прибавлю искреннюю, религіозную любовь къ истинѣ, сколько возможно ослабляющую упорную и самолюбивую привязчивость къ нашимъ мнѣніямъ потому только, что они наши. Еще два слова: разговоръ, о коемъ я говорю,-- дитя какого-то душевнаго брака и требуетъ между разговаривающими сочувствія, взаимнаго уваженія, безъ которыхъ онъ не заключится, и слѣдственно, не принесетъ своего плода -- возможно полнаго разговора.