"Если ты не въ состояніи безъ ледяного ужаса подумать о томъ, что бы броситься въ будущее сквозь это пламя, скажи это: я и а меньше буду любить тебя, нѣтъ, и быть можетъ даже больше зато, что ты уступилъ своей природѣ".}.
Съ тѣхъ поръ Георгъ IV никогда больше не упоминалъ ни словомъ о Дэнди, встрѣченномъ въ Калэ; память его погрузилась въ отупѣніе, Брэммель не сожалѣлъ о томъ; онъ сохранялъ строгое и сдержанное молчаніе,-- признакъ гордости хорошаго тона. Однако дальнѣйшія событія были таковы, что въ душѣ болѣе слабой, дали бы пищу ко многимъ укорамъ. Англійскіе источники его доходовъ очень скоро изсякли, явились долги, а за ними нищета. Онъ началъ спускаться по той лѣстницѣ отъ изгнанія къ бѣдности, о которой говоритъ Данте, и внизу которой ему предстояла встрѣча съ темницей, нищенствомъ и смертью въ сумасшедшемъ домѣ. Рука, удержавшая его еще на первыхъ ступеняхъ ужасной лѣстницы, была царственной рукой Вильгельма IV, правительствомъ котораго была учреждена должность консула въ Канѣ и предложена Брэммелю. Скудно вознаграждаемая сначала эта должность въ концѣ концовъ перестала оплачиваться вовсе; она была упразднена пренебрежительной неспособностью {Точнѣе было бы сказать, вслѣдствіе пренебрежительной невозможности.} Брэммеля какъ бы то ни было съ ней справляться {Его призваніемъ было плѣнять людей, а ему поручили править дѣла. Если бы прихоти и безумное счастье первой половины его жизни не сдѣлали его неспособнымъ ко всему, что зовется общественными должностями и обязанностями, въ немъ могли бы пожалуй оказаться способности дипломата, которыя нашли бы примѣненіе: Мы говоримъ пожалуй: мы не утверждаемъ. Лордъ Пальмерстонъ слишкомъ ясно показалъ, чѣмъ одинъ Дэндизмъ можетъ стать въ политикѣ. Анри де Марсэ {Герой "Fille aux yeux d'or" Бальзака. Прим. переводчика. } -- соблазнительная фантазія; но его жизненная судьба создана поэтомъ. Мы не говоримъ, что такой образъ невозможенъ; но это -- наименѣе возможный изъ романическихъ героевъ.}. Позднѣе онъ былъ даже отрѣшенъ отъ нея. Правительства, на обязанности которыхъ лежитъ распредѣленіе людей, думаютъ ли они, что много сдѣлали для человѣка, давъ ему мѣсто, противное его призванію? Время, проведенное Брэммлеемъ въ Канѣ, было одной изъ самыхъ продолжительныхъ фазъ его жизни. Знать этого города пріемомъ, который она ему оказала, и уваженіемъ, которымъ она его окружила, подтвердила, что предками англичанъ были норманны. Это помогло смягчить ему терзанія, раздиравшія его послѣдніе дни, но не избавить отъ нихъ. Капитанъ Джессъ далъ описаніе его упадка и его страданій: мы обойдемъ ихъ молчаніемъ. Къ чему о нихъ разсказывать? Рѣчь идетъ о Дэнди, о его вліяніи, о его общественной жизни и роли. Какое намъ дѣло до остального? Когда человѣкъ умираетъ съ голоду, онъ выходитъ изъ условностей, присущихъ тому или иному обществу, и возращается въ русло общечеловѣческой жизни: онъ перестаетъ быть Дэнди {Но пересталъ ли Брэммель когда-либо бытъ Дэнди? Разъ одинъ венеціанецъ,-- который довольствовался тогда быть Казановой музыки, а впослѣдствіи сталъ въ кей Гюставомъ Планшемъ,-- р. П. Скудо, изъ Revue des deux Mondes, давалъ въ Канѣ концертъ, одинъ изъ тѣхъ концертовъ, въ которыхъ его расточительный талантъ музыканта и артиста могъ бы довести до столбняка даже глупцовъ, если бы только у нихъ были нервы. Ему хотѣлось, чтобы на вечерѣ присутствовалъ также и изгнанный Данди, не утратившій еще тогда своего могущества на улицѣ Гильбэръ. Встрѣтившись съ нимъ у одного изъ своихъ друзей, онъ пригласилъ его на концертъ и вынувъ изъ кармана пачку билетовъ (ихъ было около трехсотъ), развернулъ ее какъ колоду картъ съ тѣмъ, чтобы онъ взялъ изъ нихъ нѣсколько, когда царственнымъ жестомъ и съ простотой Дэнди, которому принадлежитъ міръ, Брэммель взялъ всю пачку заразъ. "Онъ никогда не заплатилъ мнѣ за нихъ,-- говоритъ Скудо,-- но это было восхитительно сдѣлано, и за свои деньги я получилъ лишнюю идею объ Англіи".
Немного времени спустя Бреммель сошелъ съ ума и, такъ какъ Дэндизмъ былъ въ немъ сильнѣе разума и пропиталъ всего человѣка, то и его сумасшествіе получило отпечатокъ Дэндизма. Его охватила отчаянная страсть къ элегантности. Когда ему кланялись на улицѣ, онъ не снималъ больше шляпы, боясь растроить свой парикъ, и отвѣчалъ на привѣтствія движеніемъ руки, подобно Карлу X. Онъ жилъ въ hôtel d'Angleterre. Въ опредѣленные дни, къ великому изумленію прислуги отеля, онъ приказывалъ убирать свое помѣщеніе по праздничному. Люстры, канделябры, свѣчи, бездна цвѣтовъ -- ни въ чемъ не было недостатка, и вотъ въ блескѣ этихъ огней въ великолѣпномъ одѣяніи дней своей молодости, въ голубомъ фракѣ съ золотыми пуговицами, въ пикейномъ жилетѣ и черныхъ обтянутыхъ панталонахъ, какъ носили въ XVI вѣкѣ, онъ ждалъ, стоя посреди комнаты... Онъ ждалъ умершую Англію. Внезапно и словно раздвоившись, онъ громко начиналъ возвѣщать имена принца Уэльскаго, затѣмъ Лэди Коннингамъ, лорда Ярмута, наконецъ всѣхъ высокопоставленныхъ лицъ Англіи, для которыхъ онъ служилъ живымъ закономъ. Ему чудилось, что они входятъ по мѣрѣ того, какъ онъ ихъ называетъ, и, измѣняя голосъ, онъ шелъ ихъ встрѣчать въ широко раскрытыхъ дверяхъ пустой гостиной, въ дверяхъ, черезъ которыя, увы, не суждено было войти никому ни въ этотъ вечеръ, ни въ слѣдующіе: и онъ привѣтствовалъ химеры своего воображенія, онъ предлагалъ руку дамамъ, точно различалъ ихъ между вызванными имъ призраками, которые, разумѣется, не согласились бы ни на одно мгновеніе покинуть свои могилы, чтобы явиться на раутъ къ павшему Дэнди. Это длилось долго... Наконецъ, когда все было полно призраковъ, когда всѣ эти великосвѣтскіе гости съ того свѣта были на лицо, тогда являлся также и разсудокъ и несчастный начиналъ сознавать свое заблужденіе и свое безуміе. Онъ падалъ раздавленный въ одно изъ одинокихъ креселъ и его находили тамъ заливающимся слезами.
Въ лечебницѣ проявленія его душевнаго разстройства были не столь трогательны. Болѣзнь ухудшилась и приняла характеръ духовнаго паденія, какъ бы въ отместку за элегантность его жизни.Немыслимо что либо разсказать объ этомъ періодѣ... Ужасная иронія грознаго Насмѣшника, таящагося въ глубинѣ вещей, и въ концѣ концовъ берущаго свои права надъ легковѣсной жизнью тѣхъ, кто больше всего насмѣхался на своемъ вѣку. Палата сумасшедшаго дома была для Брэммеля расплатой за палаты Брайтона. Его жизнь прощда между ними двумя.}. Оставимъ это. Отдадимъ только ту справедливость Брэммелю, что онъ былъ имъ, насколько можетъ имъ быть человѣкъ въ голодѣ и нищетѣ. Господствовавшая въ немъ черта долго держалась неколебимо надъ развалинами его жизни. Другія черты, весь смыслъ которыхъ сводился лишь къ поддержкѣ первой, гармонично ее дополняя, не имѣли никакого значенія для его славы и очень мало -- для его счастія. Такъ, напримѣръ, онъ былъ поэтомъ. Онъ владѣлъ какъ разъ той степенью воображенія, какое необходимо человѣку, нашедшему свое призваніе въ томъ, чтобы нравиться другимъ; но оставленныя имъ поэтическія произведенія, примѣчательныя для Дэнди, не составили бы славы писателя {Капитанъ Джессъ, о которомъ и впредь всегда придется упоминать, когда дѣло коснется Бреммеля, привелъ въ своей книгѣ нѣсколько стихотвореній знаменитаго Дэнди. Брэммель написалъ ихъ въ роскошномъ альбомѣ, куда Шериданъ, Байронъ и даже Эрскинъ вписывали свои стихи. Это вовсе не "альбомные стихи", не наскоро набросанныя строчки, но довольно длинныя произведенія, въ которыхъ чувствуется извѣстное вдохновеніе.}. Намъ нечего этимъ заниматься. Въ этюдѣ о человѣкѣ, столь своеобразномъ, все, что не есть само его призваніе, что не есть перстъ Божій надъ нимъ, должно быть оставлено въ сторонѣ.
XII
Теперь извѣстно, каково было это призваніе и какъ онъ его выполнялъ. Онъ былъ рожденъ царить и одаренъ для этого весьма опредѣленными способностями, хотя Монтескье и назвалъ ихъ однажды въ досадѣ "не вѣсть чѣмъ", вмѣсто того, чтобы показать, въ чемъ именно онѣ состоятъ. Благодаря имъ онъ первенствовалъ надъ своей эпохой. Какъ сказалъ бы принцъ де Линь: "Онъ былъ царемъ милостью граціи", но при условіи, которое тяготѣетъ надъ всѣми нами, стремящимися вліять при условіи усвоенія предразсудковъ своего времени и даже до извѣстной степени его пороковъ. Печальное призваніе дня непорочныхъ любителей правдивости во всемъ: если бы его изящество было искреннѣе, оно не было бы столь могущественно; оно не обольстило бы и не плѣнило общество, чуждое естественности. Въ самомъ дѣлѣ до какой степени утонченности и тайной развращенности должно было дойти англійское общество, чтобы можно было признать глубину и справедливость за слѣдующими словами, высказанными о такомъ же Дэнди, каковымъ былъ Брэммель: нелюбовь къ нему была слишкомъ всеобщей, для того чтобы не искать его общества {Бульверъ, въ Пельгамѣ,}. Не проглядываетъ ли здѣсь овладѣвающая иной разъ женщинами, властными и развратными, потребность быть прибитыми. У простой, наивной, естественной граціи достанетъ ли силы, чтобы расшевелить этотъ міръ съ изсякшей впечатлительностью и связанный по рукамъ и ногамъ всякаго рода предразсудками? Если человѣкъ останется совершенно самимъ собой въ подобной средѣ, что съ нимъ будетъ? Онъ будетъ едва замѣченъ нѣсколькими избранными душами, оставшимися здравыми и не утратившими своего величія {Въ родѣ напримѣръ, миссъ Корнель, актрисы, такъ расхваленной Стендалемъ. Но чтобы постигнуть простое величіе этой души столь же рѣдкой въ Лондонѣ, какъ черный алмазъ, необходимъ былъ Стендаль, то-есть человѣкъ духовно положительный до макіавеллизма, но любившій естественное и природное подобно, какъ нѣкоторые римскіе императоры любили невозможное.}: публикой, увы,-- очень ненадежной. А человѣкъ тщеславенъ, онъ ищетъ одобренія другихъ, очаровательное движеніе человѣческой души, слишкомъ часто оклеветанное -- этимъ и объясняются, быть можетъ, всѣ аффектаціи Дэндизма. Въ концѣ концовъ, онъ только грація, надѣвающая маску притворства, чтобы быть лучше воспринятой въ лживомъ притворяющемся обществѣ {Которому недостаетъ чувства эстетически прекраснаго,-- ибо это такъ. Имена Лауренса, Ромнея, Рейнольдса и нѣсколькихъ другихъ только лучше оттѣняютъ эту духовную нищету. Римскій народъ, имѣвшій искусныхъ флейтистовъ, не былъ народомъ-художникомъ. Искусство существуетъ въ Англіи только въ видѣ литературы. Микель Анджело Англіи -- Шекспиръ. Такъ какъ все своеобразно въ этой оригинальной странѣ, то и лучшимъ скульпторомъ, порожденнымъ ею, была женщина, лэди Гамильтонъ, достойная быть итальянкой и ваявшая свои позы изъ мрамора прекраснѣйшаго тѣла, какое когда-либо трепетало. Странная ваятельница, бывшая сама же и изваяніемъ и творенія которой умерли вмѣстѣ съ ней: преходящая слава, длящаяся не дольше трепетаній жизни и пыла нѣсколькихъ дней. Это еще ненаписанная страница, но гдѣ взять перо Дидро, чтобы ее начертать?}. И, въ томъ же смыслѣ,-- только естественность, правда искаженная, но все же еще живая и непогибающая.
Въ началѣ этой книги я говорилъ: въ день, когда измѣнится общество, создавшее Дэндизмъ, больше не станетъ Дэндизма: и такъ какъ, несмотря на свою привязанность къ старымъ нравамъ и быту, походящую на какое-то роковое рабство, аристократическая и протестантская Англія сильно измѣнилась за послѣдніе двадцать лѣтъ, то Дэндизмъ сталъ теперь лишь преданіемъ недавнихъ дней. Кто бы могъ подумать, или, точнѣе, кто бы могъ этого не предвидѣть? Эта перемѣна есть результатъ неизмѣннаго уклона исторической жизни. Англія, жертва своей собственной исторіи, сдѣлавъ шагъ въ будущее, возвращается отдохнуть въ своемъ прошломъ. Какъ ни высоко держитъ она свой парусъ на морѣ времени, никогда не оборветъ она всецѣло, подобно Корсару -- своего величайшаго поэта,-- той цѣпи, которою она привязана къ берегу. Все удерживая, сохраняя marble to retain, она страннымъ образомъ порабощена бываетъ обычаемъ. Седьмая кожа змѣи всегда походитъ у ней на первую, которая скинута. На мгновеніе кажется, что черты былого сглажены и уже пишутъ заново на этомъ палимисестѣ, но достаточно какой-нибудь случайности, чтобы то, что считалось исчезнувшимъ, вновь появилось явственно, твердо и ярко. Въ наши дни Пуританизмъ, съ которымъ Дэндизмъ стрѣлами своей легкой насмѣшки велъ парфянскую войну, скорѣе укрываясь отъ него, чѣмъ нападая съ фронта,-- раненый Пуританизмъ поднимается и перевязываетъ свои раны. Послѣ Байрона, послѣ Брэммеля -- двухъ насмѣшниковъ, столь разнородныхъ, но одинаково, быть можетъ, вліятельныхъ -- кто не призналъ бы повергнутой во прахъ старую англійскую нравственность. И вотъ нѣтъ, это не такъ. Непреходимый, безсмертный cant еще разъ побѣдилъ. Любезной фантазіи остается только бросить въ небо струю своей благоухающей розовой эссенціей крови. Она изнемогаетъ подъ гнетомъ упорной природы въ своей преданности обычаямъ народа, изнемогаетъ отъ отсутствія великихъ писателей, способныхъ возбуждать воображеніе и придавать ему отвагу {Это отсутствіе писателей не полное, такъ какъ есть Т. Карлейль; но какая шалость, что онъ такъ часто предпочитаетъ успокоительный эѳиръ нѣмецкаго спиритуализма столь любимой англичанами острой икрѣ, дающей такія четкія ощущенія.}, изнемогаетъ, наконецъ, подъ вліяніемъ на высшее общество молодой королевы, помѣшанной на супружеской любви, какъ была помѣшана на дѣвственности Елизавета. Возможны ли лучшіе источники лицемѣрія и сплина? Методизмъ, перешедшій изъ нравовъ общества въ политику, возвращается въ наши дни изъ политики въ нравы. Недавно одинъ поэтъ -- яркій представитель своей расы, обладавшій съ рожденія довольно зауряднымъ Мужествомъ имѣть независимое мнѣніе, ибо всегда могъ ждать отъ своего таланта истиннаго вдохновенія,-- лордъ Джонъ Маннерсъ, не выпустилъ ли книгу стиховъ въ честь установленной англійской церкви? Атеистy Шелли не была бы теперь, пожалуй, обезпечена безопасность изгнаній. Свободомысліе, освѣтившее лучомъ разума ея величайшихъ сыновъ,-- эту страну высокомѣрнаго фарисейства, страну холодныхъ и лживыхъ приличій,-- блеснуло пишь на мигъ и мумія религіознаго чувства, формализмъ, продолжаетъ царить тамъ всегда изъ глубины своего повапленнаго гроба. Все кончено, все умерло въ этомъ прекрасномъ обществѣ, котораго Брэммель былъ кумиромъ, потому что былъ его выразителемъ въ свѣтской жизни и въ свѣтскихъ развлеченіяхъ.
Такого Дэнди, какимъ былъ Брэммель, болѣе не увидятъ: но люди, подобные ему, въ какое бы одѣяніе ни облекалъ ихъ свѣтъ, можно съ увѣренностью сказать, будутъ всегда и даже въ Англіи. Они свидѣтельствуютъ о великолѣпномъ разнообразіи божественнаго творенія: они вѣчны, какъ прихоть. Человѣчество столь же нуждается въ нихъ и въ ихъ очарованіи, какъ и въ своихъ самыхъ возвышенныхъ герояхъ, въ своихъ самыхъ суровыхъ величіяхъ. Они даютъ разумнымъ существамъ радости, на которыя тѣ имѣютъ право. Они входятъ въ составъ благоденствія общества, какъ другіе люди въ составъ общественной нравственности. Это натуры двойственныя и сложныя, неопредѣленнаго духовнаго пола, грація которыхъ еще болѣе проявляется въ силѣ, а сила опять таки въ граціи; это андрогины: но уже не Басни, а Исторіи, и Алкивіадъ былъ ихъ прекраснѣйшимъ представителемъ у прекраснѣйшаго народа въ мірѣ.