Герцогъ и герцогиня Іоркскіе, съ которыми онъ былъ связанъ болѣе тѣсными узами послѣ своего разрыва съ Принцемъ Уэльскимъ, г. Чемберленъ и много другихъ, въ то время и позднѣе, благородно пришли на помощь Прекрасному въ несчастій, показывая этимъ краснорѣчивѣе, чѣмъ когда-либо, всю могущественность впечатлѣнія, производимаго имъ на всѣхъ, кто его зналъ. Онъ жилъ на средства людей, которыхъ онъ очаровалъ, подобно тому, какъ писатель и политическій ораторъ живутъ порой на средства партій, которымъ они служатъ выразителями. Такого рода щедрость, не заключающая въ себѣ, съ точки зрѣнія англійскихъ нравовъ, ничего унизительнаго, не была новостью. Не получилъ ли Чэтэмъ значительной суммы денегъ отъ старой герцогини Мальборо за оппозиціонную рѣчь, самъ Бэркъ, вовсе не обладавшій широтой взглядовъ Чэтэма и бывшій одинаково напыщеннымъ въ добродѣтели, какъ и въ краснорѣчіи,-- не принялъ ли онъ отъ министра, маркиза Рокингама, въ собственность участка земли, доставившаго ему возможность быть выбраннымъ въ парламентъ? Что было новостью, такъ это сама причина такой щедрости. Друзья выражали признательность за испытанное наслажденіе, какъ если бы это была оказанная услуга, и они были правы, ибо доставить скучающему обществу немного наслажденія -- не значитъ ли оказать ему величайшую услугу?

Но случилось еще нѣчто болѣе удивительное, чѣмъ этотъ примѣръ всегда рѣдкой признательности. Престижъ Дэнди не погибъ отъ удара, нанесеннаго его отсутствіемъ: онъ пережилъ его отъѣздъ. Гостиныя Великобританіи столько же были заняты Брэммелемъ-изгнанникомъ, какъ и когда онъ былъ на-лицо и диктовалъ законы этому миру, который подчиняется, пока его любятъ, но готовъ раздавить, лишь его покинутъ. Вниманіе общества проницало туманъ, переплывало море и настигало Брэммеля на другомъ берегу, въ томъ иностранномъ городѣ, гдѣ онъ нашелъ себѣ убѣжище. Свѣтское общество предприняло въ Калэ многочисленныя паломничества. Побывали тамъ герцоги Веллингтонъ, Рэтлэндъ, Ричмондъ, де Бофоръ, де Бедфордъ; лорды Сефтонъ, Джерсэ, Уиллоби д'Эресби, Крэвенъ, Уардъ и Стюартъ де Ротсэ. Столь же великолѣпный, какъ и въ Лондонѣ, Бреммель сохранилъ всѣ привычки своей внѣшней жизни. Однажды лордъ Вестморлэндъ, проѣзжая черезъ Калэ, поручилъ передать ему, что онъ будетъ радъ угостить его обѣдомъ и что обѣдъ будетъ въ три часа. Прекрасны и отвѣчалъ, что онъ никогда не ѣстъ въ этотъ часъ, и отклонилъ приглашеніе его свѣтлости. Жилъ онъ впрочемъ по заведенной рутинѣ праздныхъ англичанъ на Континентѣ и въ одиночествѣ, нарушаемомъ лишь посѣщеніями соотечественниковъ. Хотя онъ и не подчеркивалъ вовсе своей аристократической или мизантропической неприступности, его учтивость носила однако столь высокомѣрный характеръ, что не очень-то привлекала къ себѣ людей, которыхъ случай сближалъ съ нимъ: онъ остался иностранцемъ по языку {Извѣстна шутка Скропа Дэвиса, которую Байронъ почтилъ упоминаніемъ въ одной изъ своихъ поэмъ: "Подобно Наполеону въ Россіи, Брэммель былъ побѣжденъ элементами, изучая языкъ" (fut vaincu par les éléments). Это преувеличено, но это -- шутка. Онъ, дѣйствительно, не научился говорить правильно по-французски и не утратилъ англійскаго акцента; подобно всѣмъ этимъ саксамъ, привыкшимъ говорить на берегу морей и съ камешкомъ во рту, но его манера говорить, исправленная аристократизмомъ, если не изяществомъ рѣчи, и его манеры безупречнаго джентльмена придавали тому, что онъ говорилъ, какую-то странную и иностранную изысканность, серьезное, хотя и пряное своеобразіе, которое не зависѣло отъ него самого.}, онъ имъ остался еще болѣе по привычкамъ своего прошлаго. Дэнди островитянинъ, еще больше всякаго другого англичанина, ибо лондонское общество, это -- островъ на островѣ; и къ тому же вовсе не чрезмѣрная гибкость даетъ въ немъ вѣсъ человѣку. Между тѣмъ, несмотря на свою нѣсколько горделивую сдержанность {Дэнди никогда не сломятъ въ себѣ полностью прирожденнаго пуританизма. Ихъ грація, какъ бы ни была она велика, совершенно не заключаетъ въ себѣ развязности Ришелье; она никогда не доходитъ до забвенія всякой сдержанности. "Въ Лондонѣ, говоритъ принцъ де-Линь, человѣкъ предупредительный слыветъ за иностранца".}, Брэммель менѣе противился предложеніямъ, когда они дѣлались подъ прикрытіемъ хорошаго обѣда. Его любовь къ хорошему столу, утонченная, какъ вкусъ, и взыскательная, какъ страсть, всегда была одной изъ наиболѣе развитыхъ сторонъ его сибаритства. Этотъ родъ чувственности, довольно обычный у людей одухотворенныхъ, дѣлалъ менѣе неприступнымъ его тщеславіе; но все покрывалось ни съ чѣмъ несравнимой самоувѣренностью. "Кто это вамъ кланяется, Сефтонъ?" -- сказалъ онъ однажды лорду Сефтону на многолюдной прогулкѣ; а это былъ честный горожанинъ, у котораго Брэммель (и никто другой) обѣдалъ въ тотъ самый день, когда тотъ ему поклонился.

Въ Калэ онъ прожилъ нѣсколько лѣтъ. Подъ лоскомъ своего тщеславія всегда, какъ на смотру, онъ утаилъ, вѣроятно немало, страданій, добрая часть которыхъ выпала также и на долю разума. Дѣйствительно, Брэммель былъ въ высшей степени человѣкомъ бесѣды и именно бесѣда стала для него невозможна {Говорятъ на многихъ языкахъ, но бесѣдуютъ непринужденно лишь на одномъ. Самъ Парижъ не замѣнилъ бы Лондона для Брэммеля. Впрочемъ Парижъ въ настоящее время центръ непринужденной бесѣды не болѣе, чѣмъ любой иной городъ. Бесѣды какъ въ прежнія времена почти и нѣтъ теперь въ Парижѣ, и госпожа де-Сталь врядъ ли могла бы такъ любить въ наши дни свой ручей на улицѣ Какъ. Въ Парижѣ слишкомъ много думаютъ о деньгахъ, которыхъ нѣтъ, и считаютъ себя слишкомъ наравнѣ со всѣми, чтобы заботиться объ изяществѣ рѣчи. Всѣ такъ же мало склонны расточать остроуміе, какъ и все другое. Въ Лондонѣ тоже господствуютъ денежные интересы и движатъ множествомъ умовъ; но на извѣстномъ уровнѣ все же можно встрѣтить общество, способное помышлять и о чемъ-нибудь лучшемъ. Затѣмъ тамъ существуетъ дѣленіе общества на слои, на классы (хорошее или дурное -- вопросъ здѣсь не въ этомъ); это-то, сжимая умъ, заставляетъ его лѣниться. Въ подобномъ обществѣ надо обладать большой тонкостью, чтобы имѣть право быть дерзкимъ, и немалой граціей, чтобы любезности доставляли удовольствіе. Героевъ создаютъ трудности. Но въ Парижѣ слишкомъ легка и проста жизнь гостиныхъ, умѣть войти и выйти -- вотъ и все. Писатели, художники, которые должны бы были зажигать въ другихъ чувства и впечатлѣнія, и умъ которыхъ, проявляясь въ бесѣдѣ, долженъ бы искриться золотою пылью ихъ уединенныхъ трудовъ, въ обществѣ блекнутъ наравнѣ съ посредственностями. Усталые мыслить или весь день притворяться мыслящими, они приходятъ по вечерамъ отдохнуть, послушать музыку, которая заставляетъ ихъ мечтать, на подобіе факировъ, или выпить чашку чая, подобно китайцамъ. Я знаю только одно исключеніе...

Брэммель пріѣхалъ въ Парижъ; но онъ не остался тамъ. Что бы онъ сталъ тамъ дѣлать? Онъ не обладалъ больше роскошью, которая могла бы сдѣлать его очаровательнымъ, будь онъ такъ же глупъ и дуренъ собой какъ принцъ Т... у него были только манеры, смыслъ которыхъ теряется съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе. Никто бы ничего не понялъ въ прошломъ подобнаго человѣка; грустное впечатлѣніе для него, а для другихъ -- грустное зрѣлище. Госпожа Гвиччіоли явила уже однажды подобное зрѣлище, но она была женщина, а когда дѣло идетъ о женщинѣ, въ нашихъ мнѣніяхъ всегда играютъ роль нервы и полъ.}. Его умъ, нуждавшійся, чтобы воспламениться^ въ искрѣ другого ума, оставался безъ пищи. Горькая участь, знакомая госпожѣ де Сталь! Сознанія, что имя его достигаетъ Лондона, что первые щеголи того міра, въ которомъ онъ теперь больше не вращается, посѣщаютъ его время-отъ-времени, принося съ собой какое нибудь воспоминаніе, однако съ неизбѣжной примѣсью непобѣдимаго любопытства,-- этого сознанія было теперь недостаточно, чтобы вознаградить его за его утрату, Но тщеславіе Дэнди, когда оно страдаетъ, становится почти гордостью; оно бываетъ нѣмо, какъ стыдъ. Кто съ этимъ считался въ человѣкѣ столь суетномъ? Не зная, быть-можетъ, какъ примѣнить свои дарованія, отнынѣ безполезныя, онъ затѣялъ переписку съ герцогиней Іоркской и расписалъ для нея очень сложный экранъ, къ которому самъ же изобрѣлъ и фигуры. Въ Бельвуарѣ, въ Отлэндсѣ, повсюду герцогъ и герцогиня Іоркскіе осыпали его любезностями; но съ тѣхъ поръ какъ счастье ему измѣнило, герцогиня проявила къ нему чувство, бросающее отблескъ серьезной нѣжности на эту блестящую и безплодную жизнь {Это чувство своеобразно. Дружбы не бываетъ между женщинами (почему истина не всегда оригинальна?); а Дэнди въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ -- женщина. Когда онъ перестаетъ ею быть, онъ, хуже женщины для женщинъ; это одно изъ тѣхъ чудовищъ, у которыхъ голова выше сердца, что отвратительно даже въ дружбѣ. Дэндизмъ заключаетъ въ себѣ что-то холодное, трезвое, насмѣшливое и при всей сдержанности непрестанно подвижное, что должно страшно оскорблять эти драматическіе аппараты для слезъ, для которыхъ растроганность значитъ еще больше, чѣмъ нѣжность. Въ ранней молодости, напримѣръ, ненавистный пуританизмъ оскорбляетъ ихъ менѣе. Очень серьезные юноши нравятся совсѣмъ молодымъ женщинамъ. Введенныя въ заблужденіе позой и весьма часто смущеніемъ, которое укрывается напыщенностью, онѣ мечтаютъ о глубинѣ, находясь передъ пустотой. Въ обществѣ Дэнди, легкость ума заставляетъ ихъ мечтать о той иной легкости, о которой матеря не распространяются передъ дочерьми. И все таки несмотря на это,-- можетъ быть и вслѣдствіи этого, ибо онѣ не властны надъ тѣми, кто самъ надъ ними властенъ,-- онѣ отлично могутъ любить, и настоящей любовью, самаго нестерпимаго Дэнди; да и вообще кого только нельзя полюбить въ жизни? Но здѣсь дѣло идетъ лишь о дружбѣ, то-есть гораздо больше о выборѣ, нежели о симпатіи.}. Брэммель никогда не забылъ этого. Не будь дружбы герцогини Іоркской, которой онъ обѣщалъ ничего не разоблачать изъ того, что было ему извѣстно объ интимной жизни Регента, онъ, повидимому, написалъ бы Мемуары и поправилъ бы тѣмъ свое состояніе, ибо лондонскія издательства предлагали ему огромныя деньги цѣной его разоблаченій. Впрочемъ, столь деликатное молчаніе (побудила ли его къ нему герцогиня или онъ не нарушалъ его по собственному почину) не слишкомъ тронуло тупой эгоизмъ Георга IV. Когда онъ проѣзжалъ черезъ Калэ, правда, лишь по пути въ свои Ганноверскія владѣнія (1821), онъ съ вялой пресыщенностью допустилъ, чтобы было все устроено для примиренія; но Брэммель лишь наполовину пошелъ навстрѣчу этимъ офиціальнымъ соображеніямъ. Такъ какъ тщеславіе никогда не оставляетъ насъ, даже на колесѣ, то онъ и не надумалъ просить аудіенціи у Принца, который, какъ Дэнди, стоялъ гораздо ниже его въ его собственныхъ глазахъ. Стоя въ ожиданіи прохода Георга, онъ держался со скорбнымъ принужденіемъ.

Старый товарищъ по Карльтонъ-Гаузу не замѣтилъ въ немъ того особаго волненія, столь обычнаго при свиданіи съ другомъ молодости,-- улыбка сожалѣнія о быломъ,-- поэзіи, доступной самымъ посредственнымъ душамъ. Въ другой разъ, когда ему подали табакерку, принадлежащую нѣкогда къ знаменитой коллекціи Брэммеля, узнавъ ее онъ захотѣлъ, чтобы ему его представили и назначилъ часъ пріема на слѣдующій день.Что случилось бы, если бы это свиданіе состоялось? Царь Калэ, какъ называли Брэммеля, вернулся ли бы царствовать въ Лондонѣ? Но на слѣдующій день, депеши заставили Георга IV ускорить свой отъѣздъ, и Брэммель былъ совершенно забытъ. Беззаботность, съ которой онъ отнесся къ этой аудіенціи, во всякомъ случаѣ не уступала равнодушію Принца. Эта лѣнивая безпечность и нежеланіе сдѣлать первый шагъ навстрѣчу королю Англіи была ошибкой съ точки зрѣнія житейской политики; но онъ былъ бы менѣе Брэммелемъ, если бы поступилъ иначе {Невольно вспоминаются божественные стихи (изъ Сарданапала):

If . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .thou feel'st an inward shrinking from

This leap through flame into the future, say it:

I schall not love thee less; nay, perhaps more,

For, уie I ding tо thy nature . . . . . . . . . . . .