Но ни охлажденіе оскорбленнаго Принца, ни неудачи въ игрѣ не поколебали еще въ то время (1813) положенія Бреммеля. Рука, которая послужила его возвышенію,-- рука эта не заставила его упасть, когда отстранилась, и преклоненіе гостиныхъ не измѣнило ему. Этого мало. Регентъ увидѣлъ съ горечью, какъ полу - разорившійся Дэнди продолжалъ горделиво оспаривать у него, человѣка, вознесеннаго выше всѣхъ въ Великобританіи,-- вліяніе въ обществѣ. Анакреонъ-Архилохъ Муръ, который не всегда писалъ на небесноголубой бумагѣ и умѣлъ, въ своей ирландской ненависти, подыскать порою наилучше пригвождавшее слово, вложилъ въ уста Принца Уэльскаго слѣдующіе, всюду приводимые стихи, обращенные къ герцогу Іорку; "Я никогда не чувствовалъ злопамятства или желанія мести къ кому бы то ни было, кромѣ какъ -- припоминаю теперь -- къ прекрасному Брэмімелю, гнѣвно угрожавшему мнѣ въ прошломъ году, что вернетъ меня небытію и возведетъ на мое мѣсто въ свѣтѣ стараго короля Георга". Эти оскорбительные стихи не объясняютъ ли отзывъ о царственномъ Дэнди, данный Царемъ всѣхъ Дэнди полковнику Макъ-Магону: "Я создалъ его тѣмъ, что онъ есть, и я могу вернуть его въ былое состояніе"? И не доказываютъ ли эти стихи, съ полной очевидностью, до какой степени былъ обязанъ самому себѣ своей властью надъ мнѣніями этотъ Варвикъ элегантности и какъ независима и царственна была эта власть? Другое, еще болѣе блистательное доказательство этого могущества дано было въ томъ же 1813 году директорами клуба Уатье, серьезно обсуждавшими, приглашать ли имъ на устраиваемый торжественный праздникъ Принца Уэльскаго, изъ-за того только, что тотъ поссорился съ Дж. Брэммелемъ. Брэммелю, умѣвшему быть дерзкимъ даже въ великодушіи, пришлось усиленно настоять на приглашеніи Принца. Безъ сомнѣнія, ему было пріятно принять у себя (такъ какъ онъ былъ членомъ клуба) амфитріона, котораго онъ не посѣщалъ болѣе въ Карльтонъ-Гаузѣ, и приберечь себѣ эту встрѣчу лицомъ къ лицу на глазахъ всей золотой молодежи Англіи; но Принцъ не оказался на своей высотѣ въ этой встрѣчѣ и, забывая о своихъ претензіяхъ совершеннаго джентльмена, не вспомнилъ даже объ обязанностяхъ, которыя налагало на него оказанное гостепріимство: Брэммель, надѣявшійся противопоставить Дэндизмъ Дэндизму, отвѣтилъ на это столь несдержанное проявленіе дурного " настроенія той элегантной холодностью, которую онъ носилъ на себѣ какъ латы и которая дѣлала его неуязвимымъ {Лучше было бы сказать: которая придавала ему видъ неуязвимости. Но прекрасныя усталый вздохъ Клеопатры у Шекспира: "О, если бы ты зналъ, какой трудъ носить это равнодушіе такъ близко у сердца, какъ я его ношу",-- этотъ вздохъ подавленъ въ груди всѣхъ Дэнди. Стоики будуара, они въ маскахъ выпиваютъ кровь, которой истекаютъ, и остаются замаскированными. Казаться значитъ быть для Дэнди, какъ и для женщинъ.}.
Изъ всѣхъ клубовъ Англіи страсть къ игрѣ господствовала болѣе всего какъ разъ-въ этомъ клубѣ Уатье. Ужасные скандалы тамъ не были рѣдкостью. Пьяные имбирнымъ портвейномъ и снѣдаемые сплиномъ и пресыщеніемъ, люди сходились туда каждую ночь усыпить смертельную скуку своей жизни и разгорячить свою нормандскую кровь,-- кровь, вскипающую лишь когда берутъ или грабятъ, ставя на карту самыя блестящія состоянія. Брэммель, какъ уже мы видѣли раньше, былъ свѣтиломъ этого знаменитаго клуба. Онъ не былъ бы имъ, если бы не погрузился всецѣло въ игру и въ державшіяся тамъ пари. Въ самомъ дѣлѣ, онъ былъ игрокомъ не болѣе и не менѣе всѣхъ тѣхъ, кто участвовалъ въ этомъ очаровательномъ Пандемоніумѣ, гдѣ проигрывались громадныя суммы съ совершеннымъ равнодушіемъ, которое въ этомъ случаѣ было для Дэнди тѣмъ, чѣмъ грація для гладіаторовъ, падавшихъ въ циркѣ. Многіе не больше и не меньше, чѣмъ онъ, Испытывали во всѣхъ смыслахъ общую судьбу; но зато многіе могли и бороться съ ней дольше, чѣмъ онъ. Искусный игрокъ, благодаря хладнокровію и привычкѣ, онъ былъ безсиленъ противъ случая, которому суждено было нанести рѣшительный ударъ благоденствію его жизни нищетой его послѣднихъ дней. Въ 1814 году пріѣхавшіе въ Лондонъ иностранцы, русскіе и прусскіе офицеры арміи Александра и Блюхера, удвоили пылъ игры въ англійскомъ обществѣ. Для Брэммеля это было моментомъ самаго ужаснаго крушенія. Въ его славѣ и въ его положеніи была одна слабая сторона, которая и должна была погубить то и другое. Подобно всѣмъ игрокамъ, онъ въ ожесточеніи возсталъ противъ судьбы и былъ побѣжденъ. Онъ прибѣгнулъ къ ростовщикамъ и погрязъ въ долгахъ,-- говорятъ, даже вмѣстѣ со своимъ достоинствомъ: но ничего точнаго не было выяснено по этому поводу. На иные слухи могло бы повліять, пожалуй, то, что онъ былъ одаренъ опасными качествами, которыя, благодаря позѣ, способны довести человѣка до низости {Эти качества всегда увлекали за собой тѣхъ, кто ими обладалъ.Вспомните, напримѣръ, Генриха IV, герцога Орлеанскаго (Регента), Мирабо и другихъ. У Генриха IV ихъ было, правда, немного, но у Регента уже больше, а у Мирабо ужасающе много. Мирабо влагалъ столько же гордости въ стряхиваніе грязи, сколько герцогъ Орлеанскій веселья и граціи въ пренебреженіе ею. Извѣстно, какъ онъ одухотворилъ пинки ногой въ залъ... и чьей ногой... ногой козла Дюбуа. Въ этомъ отношеніи упомянутыя лица, злоупотребившія драгоцѣннѣйшими качествами, несравненно виновнѣе, нежели Брэммель: они не стояли лицомъ къ лицу съ пуританскимъ обществомъ, а это объясняетъ всѣ эксцессы Брэммеля и оправдываетъ немало его промаховъ.}, и Брэммель ими порой злоупотреблялъ. Такъ, напримѣръ, припоминали, что онъ принялъ въ дни своихъ послѣднихъ денежныхъ невзгодъ довольно значительную сумму денегъ отъ кого-то, кто желалъ быть зачисленнымъ въ кругъ Дэнди, опираясь на человѣка, котораго тѣ признавали своимъ вождемъ. Впослѣдствіи, когда онъ однажды потребовалъ свои деньги назадъ въ присутствіи многолюднаго общества, Брэммель спокойно возразилъ назойливому кредитору, что долгъ уже уплоченъ. "Уплоченъ? Когда?" -- спросилъ тотъ изумленно. А Бреммель отвѣчалъ своимъ непередаваемымъ тономъ: "Но когда я стоялъ у окна въ комнатѣ Уайта и сказалъ вамъ, проходившему мимо: Джемми, какъ вы поживаете"? Подобные отвѣты доводили грацію до цинизма, и немного ихъ было надо для того, чтобы выслушивавшіе ихъ люди перестали давать себѣ трудъ быть справедливыми.
Впрочемъ часъ, когда человѣкъ перестаетъ быть справедливымъ къ кому бы то ни было,-- часъ несчастія готовъ былъ пробить для Брэммеля. Разореніе его совершилось; онъ это зналъ. Съ безпристрастіемъ Дэнди онъ высчиталъ съ часами въ рукахъ время, которое ему еще оставалось провести на полѣ битвы, на аренѣ самыхъ удивительныхъ успѣховъ, когда-либо испытанныхъ свѣтскимъ человѣкомъ, и рѣшилъ не являть на ней своего униженія послѣ былой славы. Онъ поступилъ подобно горделивымъ кокеткамъ, предпочитающимъ покинуть того, кого онѣ еще продолжаютъ любить, нежели быть покинутыми тѣмъ, кто ихъ уже разлюбилъ, 16 мая 1816 года пообѣдавъ каплуномъ, присланнымъ ему Уатье, онъ выпилъ бутылку бордо {Англійская система гигіены. Нравственное зависитъ отъ тѣхъ же условій, что и физическое. Англичане -- плохіе солдаты, если они плохо накормлены. Слава Веллингтона въ томъ, что онъ всегда былъ великолѣпнымъ поставщикомъ провіанта.},-- Байронъ выпилъ ихъ двѣ, когда онъ отвѣчалъ на статью "Эдинбургскаго Обозрѣнія" своей сатирой Англійскіе барды и шотландскіе критики,-- и написалъ небрежно и безъ надежды, какъ человѣкъ погибшій пытаетъ еще судьбу, слѣдующее уже упоминавшееся письмо:
"Дорогой Скропъ, пришлите мнѣ двѣсти фунтовъ, Банкъ закрытъ, а всѣ мои деньги въ трехпроцентныхъ бумагахъ. Я верну ихъ Вамъ завтра утромъ. Весь Вашъ
Джорджъ Брэммель".
Скропъ Дэвисъ немедленно отвѣтилъ ему слѣдующей запиской, спартанской по сжатости и по дружбѣ:
"Дорогой Джорджъ, мнѣ очень жаль, но всѣ мои деньги -- въ трехпроцентныхъ бумагахъ. Весь Вашъ
Скропъ".
Брэммель былъ слишкомъ Дэнди, чтобы оскорбиться подобной запиской. Онъ не былъ человѣкомъ способнымъ предаться по этому поводу моральнымъ размышленіямъ,-- замѣчаетъ остроумно Джессъ. По любви игрока къ рѣшеніямъ случая, онъ бросилъ въ воду листокъ, и вода унесла его. Отвѣтъ Скропа заключалъ въ себѣ жестокую сухость, но онъ не былъ вульгаренъ. Итакъ, честь обоихъ Дэнди осталась невредима. Брэммель стоически одѣлся и въ тотъ же вечеръ появился въ оперѣ. Онъ былъ тамъ, какъ Фениксъ на кострѣ, и даже еще прекраснѣе, ибо сознавалъ, что ему не возродиться изъ пепла. При взглядѣ на него, кто бы могъ сказать, что это -- человѣкъ погибшій. Экипажъ, нанятый имъ послѣ оперы, была почтовая карета. 17-го онъ былъ въ Дуврѣ, а 18-го онъ покинулъ Англію. Нѣсколько дней спустя послѣ его отъѣзда продали съ аукціона по приказу Мидльскаго шерифа элегантную движимость Дэнди (man of fashion), "отбывшаго на Континентъ", какъ значилось въ аукціонной описи. Покупателями были первѣйшіе модники Лондона и самый цвѣтъ англійской аристократіи. Въ ихъ числѣ можно было встрѣтить герцога Іоркскаго, лордовъ Ярмута и Бесборо, лэди Уарбэртонъ, сэра Г. Смита, сэра Г. Пейтона, сэра В. Бургойна, полковниковъ Шеддона и Коттона, генерала Фиписа и др. Всѣ покупали на расхватъ и платили за эти драгоцѣнные остатки изсякшей роскоши, за эти предметы освященные вкусомъ Брэммеля, за эти хрупкія вещи, которыхъ онъ касался и которыя были имъ на-половину использованы,-- какъ платятъ англичане, когда они чего-нибудь захотятъ. Но дороже всего заплочено въ этомъ богатомъ обществѣ, въ которомъ излишество стало необходимостью, было именно за то, что заключало въ себѣ наименьшую цѣнность:за бездѣлушки (the knick-knack), которыя существуютъ лишь благодаря рукѣ, которая ихъ выбрала, и капризу, который ихъ создалъ, Брэммель считался владѣльцемъ одной изъ самыхъ многочисленныхъ коллекцій табакерокъ въ Англіи. Раскрывъ одну изъ нихъ, нашли внутри надпись его рукой: "Я предназначалъ эту табакерку Принцу Регенту, если бы онъ лучше держалъ себя со мной". Безыскусственная простота этой фразы дѣлаетъ ее еще болѣе дерзкой. Лишь фатовству мелкаго разбора недостаетъ простоты.
Прибывъ въ Калэ, въ "это убѣжище англійскихъ должниковъ", Брэммель постарался скрасить свое изгнаніе. Онъ захватилъ съ собой въ бѣгство нѣсколько обломковъ своего былого великолѣпія, и эти остатки англійскаго богатства были почти цѣлымъ состояніемъ во Франціи. Онъ снялъ помѣщеніе у одного книготорговца и отдѣлалъ его съ фантастической роскошью, которая должна была ему напоминать его будуаръ на Честерфильдъ-Стритъ или его гостиныя на ЧэпельСтритъ, въ Паркъ-Лэнѣ. Друзья его,-- если позволительно употребить столь искреннее слово, ибо друзья Дэнди всегда немного чичисбеи дружбы,-- взяли на себя заботу о расходахъ на жизнь, которая долгое время сохраняла еще извѣстный блескъ.