Именно этимъ онъ и покорялъ себѣ. Проповѣдники-методисты (а они существуютъ не въ одной только Англіи), всѣ близорукіе люди, дерзавшіе сказать свое слово о Брэммелѣ, рисовали его -- и ничего нѣтъ болѣе ложнаго -- какъ какую-то куклу безъ мозговъ и безъ внутренностей, и чтобы еще болѣе умалить человѣка, они умаляли всю его эпоху, называя ее эпохой безумія. Безплодныя попытки и усилія! Тщетно будутъ они наносить ударъ за ударомъ этой славной порѣ Великобританіи, подобно тому, какъ во Флоренціи ударяли по золотому полому шару, пытаясь сжать заключенную въ немъ воду: непокорная стихія проникала стѣнки, но не сжималась. Такъ и имъ не удается свести англійское общество 1794--1816 гг. только на общество упадка. Есть такія несжимаемыя эпохи, упорно сопротивляющіяся всему, что о нихъ ни скажутъ. Точно великій вѣкъ Питта, Фокса, Уиндгэма, Байрона, Вальтера Скотта могъ бы внезапно умалиться, потому что онъ былъ заполненъ именемъ Брэммеля. И если безсмысленно такое притязаніе, то, значитъ, Брэммель заключалъ въ себѣ нѣчто достойное привлекать и плѣнять взоры великой эпохи,-- взоры, не поддающіеся, подобно птенцамъ, которыхъ ловятъ на зеркало, только на приманку изящныхъ или пышныхъ одеждъ. Брэммель, который ихъ плѣнилъ, придавалъ гораздо меньше значенія, чѣмъ принято думать, этому искусству туалета, примѣнявшемуся великимъ Чэтэмомъ {Единственный историческій человѣкъ, который былъ великъ, не будучи простъ.}. Его портные, Дэвидсонъ и Мейеръ, которыхъ со всей глупостью безстыдства хотѣли сдѣлать отцами его славы, вовсе не занимали въ его жизни приписываемаго имъ мѣста. Послушаемъ лучше Листера; его изображеніе правдиво: "Его отталкивала мысль, что его портные могли играть какую бы то ни было роль въ его славѣ, и онъ полагался лишь на тонкое очарованіе благородной и изысканной непринужденности, которою онъ обладалъ въ весьма высокой степени". Правда, въ первый моментъ своего появленія въ обществѣ, и при своемъ устремленіи къ внѣшнему -- демократическій Чарльзъ Фоксъ вводилъ тогда, очевидно, какъ эффектъ туалета, на коврахъ Англіи красные каблуки -- Брэммето пришлось заботиться о формѣ во всѣхъ ея видахъ. Ему хорошо было знакомо то скрытое, но неизбѣжное воздѣйствіе, какое имѣетъ одежда на людей, болѣе всего презирающихъ ее съ высоты своего безсмертнаго духа. Но позднѣе, по словамъ Листера, онъ отказался отъ этого главнаго интереса своей юности, однако не упраздняя его, насколько онъ основывался на опытѣ и наблюденіи. Брэммель оставался безупречно одѣтымъ, но погасилъ краски своей одежды, упростилъ покрой и носилъ ее, не думая о ней {Какъ если бы она была невѣсома, Дэнди можетъ при желаніи потратить десять часовъ на свой туалетъ, но разъ онъ одѣтъ -- онъ забываетъ о немъ. Дѣло другихъ -- замѣтить, что онъ хорошо одѣтъ.}. Онъ достигъ такимъ образомъ вершины искусства, гдѣ оно уже соприкасается съ природой. Только его способъ производить впечатлѣніе былъ высшаго порядка, и это часто, слишкомъ часто забывали. На него смотрѣли, какъ на существо исключительно чувственное, а онъ былъ, напротивъ, духовенъ вплоть до самаго характера своей красоты. Въ самомъ дѣлѣ онъ блисталъ гораздо болѣе выраженіемъ лица, нежели правильностью чертъ. Волосы у него были почти рыжіе, какъ у Альфьери, а паденье съ лошади, во время атаки, исказило его греческій профиль. Его манера держать голову была красивѣе его лица, а его осанка -- физіономія стана -- превосходила совершенство его формъ. Послушаемъ, что говоритъ Листеръ: "Онъ не былъ ни красивъ, ни дуренъ; но было во всемъ его существѣ выраженіе утонченности и сосредоточенной ироніи, а въ его глазахъ невѣроятная проницательность". Иногда его острый взглядъ могъ застывать въ равнодушіи, лишенномъ даже презрѣнія, какъ подобаетъ совершенному Дэнди,-- человѣку, содержащему въ себѣ нѣчто такое, что выше вещей видимаго міра. Его восхитительный голосъ дѣлалъ англійскій языкъ столь же прекраснымъ для слуха, каковъ онъ для зрѣнія и для мысли. "Онъ не притворялся близорукимъ, продолжаетъ Листеръ, но онъ владѣлъ, когда составъ присутствующихъ не отвѣчалъ требованіямъ его тщеславія, тѣмъ спокойнымъ, но блуждающимъ взглядомъ, который скользитъ по человѣку, не узнавая его, не останавливается ни на чемъ и ничѣмъ не можетъ быть ни остановленъ, ни занятъ, ни смущенъ". Таковъ былъ Джорджъ Брананъ Брэммель "Прекрасный". Мы, посвящающіе ему эти страницы, видѣли его въ старости, и еще можно было узнать въ немъ того, кѣмъ онъ былъ въ самые блистательные свои годы; ибо выраженіе лица не покорствуетъ морщинамъ, и человѣкъ, замѣчательный именно одухотворенностью своего лица, смертенъ гораздо менѣе всякаго другого.

Впрочемъ, умъ его держалъ всѣ обѣщанія, какія давало его лицо, и даже съ избыткомъ.- Не даромъ божественный лучъ игралъ вокругъ его тѣлеснаго облика. Но изъ-за того, что его умъ, безконечно рѣдкій по своему складу, былъ мало устремленъ на то, что даетъ власть надъ умами другихъ, справедливо ли отказывать ему въ немъ? Брэммель былъ великимъ артистомъ въ своемъ родѣ; только искусство его не было чѣмъ-либо спеціальнымъ, не проявлялось въ опредѣленно-назначенное время. Имъ была сама его жизнь, вѣчно блиставшая дарованіями, которыя не знаютъ покоя въ человѣкѣ, созданномъ для жизни съ себѣ подобными. Онъ восхищалъ своей личностью, какъ другіе восхищаютъ своими произведеніями. Его цѣнность была въ немъ самомъ. Онъ вырывалъ общество -- вещь трудная -- изъ его оцѣпенѣнія общество, до ужаса пресыщенное, во всемъ освѣдомленное, добычу всевозможныхъ усталостей, свойственныхъ старымъ цивилизаціямъ, послѣдствій былыхъ возбужденій,-- и не жертвовалъ ради этого даже ничтож". Не выходя самъ изъ своего. Дѣйствительно, въ любезности есть что то слишкомъ дѣятельное и непосредственное, чтобы Дэнди могъ быть въ совершенствѣ любезнымъ. Дэнди всегда чуждъ старанія и тревоги, къ чему бы они ни относились. Если же и рѣшались утверждать, что Брэммель былъ любезенъ въ иные вечера, то это объясняется тѣмъ, что кокетство могущественныхъ людей можетъ быть очень незначительнымъ и въ то же время казаться неотразимымъ. Они, какъ красивыя женщины, которымъ бываютъ благодарны за все рѣшительно (разумѣется, мужчины). ной долей своего личнаго достоинства. Его уважали за все, даже за его капризы. Ни Этережъ, ни Сибберъ, ни Конгрэвъ, ни Ванбэръ не могли вывести такое лицо въ своихъ комедіяхъ, ибо смѣшное никогда не прикасалось къ нему. Если бы онъ не избѣжалъ его въ силу своего такта, не побѣдилъ силой увѣренности въ себѣ, онъ все же защитился бы отъ него силой своего ума,-- этого щита съ остріемъ по серединѣ, щита, превращавшаго защиту въ нападенье. И здѣсь онъ, быть можетъ, будетъ понятъ лучше. Люди, наиболѣе неспособные чувствовать ускользающую грацію, чувствуютъ, однако, напирающую силу, и власть Брэммеля надъ его эпохой покажется менѣе баснословной, менѣе необъяснимой, разъ станетъ извѣстнымъ то, что еще не достаточно извѣстно, а именно какая сила насмѣшки была въ его распоряженіи. Иронія -- тотъ геній, который освобождаетъ отъ необходимости обладать другими геніями. Она придаетъ человѣку видъ сфинкса, заинтересовывающій, какъ тайна, и безпокоящій, какъ опасность {"Вы -- дворецъ въ лабиринтѣ", писала окна женщина, потерявъ терпѣнье и не желая дольше смотрѣть, не видя, и искать, не находя. Она не подозрѣвала, что въ этихъ словахъ выразила принципъ Дэндизма. По истинѣ не всякій, кто хочетъ, будетъ дворцомъ, но всегда можно быть лабиринтомъ.}. А Брэммель обладалъ ироніей и пользовался ею такъ, что заставлялъ цѣпенѣть самолюбіе, даже лаская его, онъ умѣлъ удвоивать интересъ повышеннаго разговора тѣмъ тщеславнымъ страхомъ, который не порождаетъ ума, но пробуждаетъ его въ тѣхъ, въ комъ онъ есть, и заставляетъ быстрѣе обращаться кровь въ жилахъ тѣхъ, у кого его нѣтъ. Именно геній ироніи сдѣлалъ его величайшимъ мистификаторомъ, какимъ когда-либо обладала Англія.

Не было, говоритъ авторъ "Грэнби", такого хозяина звѣринца, который лучше сумѣлъ бы показать ловкость обезьяны, чѣмъ онъ умѣлъ обнаружить смѣшную сторону, таящуюся болѣе или менѣе въ каждомъ человѣкѣ; несравненно было его умѣнье владѣть своей жертвой и заставлять ее выказывать свои смѣшныя стороны подъ лучшимъ угломъ зрѣнія,-- забава, заключающая въ себѣ, если угодно, долю жестокости; но Дэндизмъ -- созданіе скучающаго общества, а скука не дѣлаетъ человѣка добрымъ, у

Все это важно не терять изъ виду, когда судятъ о Брэммелѣ. Онъ былъ прежде всего Дэнди и дѣло идетъ лишь о его могуществѣ. Своеобразная тиранія, не влекшая за собой возстаній. Какъ всѣ Дэнди, онъ болѣе стремился изумлять, чѣмъ нравиться: стремленіе, весьма свойственное людямъ, но заводящее ихъ далеко; ибо прекраснѣйшее изъ изумленій -- ужасъ. Гдѣ остановиться? Это зналъ одинъ только Брэммель. Онъ внушалъ въ равной долѣ ужасъ и симпатію и составлялъ изъ нихъ магическое зелье своего обаянія. Его безпечность не позволяла ему быть пылкимъ, такъ какъ пылкость равносильна страстному увлеченію: а страстно увлекаться значитъ быть привязаннымъ къ чему-либо, и слѣдовательно унижать себя; острый языкъ сочетался у него съ хладнокровіемъ. Онъ былъ столь же язвителенъ въ разговорѣ, какъ Гэзлитъ въ своихъ писаніяхъ, Его слова пригвождали {Онъ не бросалъ ихъ, онъ ихъ ронялъ. Умъ Дэнди не искрится и не горитъ никогда. Ему незнакомы трепетанія ртути и пламени, свойственныя уму Казановы или Бомарше; напавъ даже случайно на тѣ же слова, онъ произнесъ бы ихъ по иному. Дэнди могутъ быть представителями каприза въ стройно и строго организованномъ обществѣ, но, при всемъ своемъ совершенствѣ, они тѣмъ не менѣе вдыхаютъ заразу самаго страшнаго пуританизма. Они живутъ въ этой зачумленной башнѣ, а подобное жилище -- нездорово. Оттого-то они столько и говорятъ о достоинствѣ. Они, быть можетъ, боялись бы его уронить, предавшись неистовству ума. Дэнди не сходятъ съ идеи достоинства, точно посаженные на колъ, что, при всей ихъ гибкости, нѣсколько стѣсняетъ свободу движеній и понуждаетъ держаться черезчуръ прямо.}; только его дерзость была слишкомъ обширна, чтобы сосредоточиться на эпиграммахъ и ограничиться ими. Отъ остроумныхъ словъ, въ которыхъ она выражалась, онъ переносилъ ее въ свои дѣйствія, манеры, жесты, въ звукъ своего голоса. Наконецъ, онъ примѣнялъ ее съ тѣмъ неоспоримымъ превосходствомъ, которое одно дѣлаетъ ее терпимой среди порядочныхъ людей; ибо она. граничитъ съ грубостью, подобно тому, какъ возвышенное граничитъ съ смѣшнымъ, и. выходя за предѣлъ своего особаго оттѣнка она гибнетъ. Подобно генію, всегда наполовину скрытому подъ покрываломъ, дерзость не нуждается въ словахъ для своего проявленія; ничего не подчеркивая, она обладаетъ силой, совсѣмъ по иному заостренной, нежели сила самой блестящей эпиграммы. Когда дерзость налицо, она наилучшая защита, какая только можетъ быть противъ столь часто враждебнаго намъ тщеславія другихъ; и она же самый элегантный плащъ, скрывающій сознаваемыя нами за собой немощи и увѣчья. Тѣмъ, кто ею обладаетъ, нужно ли еще что-нибудь иное? Развѣ не сдѣлала она больше для репутаціи ума князя Талейрана, чѣмъ самъ его умъ? Дочь Легкомыслія и Самоувѣренности,-- двухъ качествъ, казалось, исключающихъ другъ друга,-- она же и сестра Граціи, съ которой должна оставаться въ союзѣ. Онѣ обѣ выигрываютъ въ красотѣ отъ взаимнаго контраста. Въ самомъ дѣлѣ, безъ Дерзости не походила ни бы Грація на слишкомъ безцвѣтную блондинку, а Дерзость не была ли бы безъ Граціи слишкомъ пряной брюнеткой? Чтобы лучше всего мочь проявить свою сущность, онѣ должны быть вмѣстѣ.

И Джорджу Бранану Брэммелю это удавалось болѣе, чѣмъ кому-либо другому. Этотъ человѣкъ, столь поверхностно оцѣненный, обладалъ однако такой внутренней мощью, что властвовалъ всѣмъ своимъ обликомъ еще болѣе нежели словами. Его дѣйствіе на другихъ было гораздо непосредственнѣе, чѣмъ то, которое основывается только на дарѣ слова. Онъ оказывалъ его самимъ звукомъ голоса, взглядомъ, жестомъ, сквозящимъ намѣреніемъ, наконецъ даже молчаніемъ {Онъ слишкомъ владѣлъ разговоромъ, чтобы часто не быть молчаливымъ, но его молчаніе не имѣло глубины безмолвія того, кто писалъ: "Они глядѣли на меня, чтобы узнать, понимаю ли я ихъ мысли невѣдомо о чемъ и ихъ сужденія невѣдомо о комъ. Но они, вѣроятно, принимали меня за какого-нибудь обыденнаго завсегдатая гостиныхъ, а я наслаждался вѣроятнымъ мнѣніемъ, составленнымъ ими обо мнѣ. Я думалъ о короляхъ, любящихъ сохранять инкогнито". Это одинокое и гордое самосознаніе едва ли бываетъ знакомо Дэнди. Молчаніе Брэммеля было лишь еще однимъ средствомъ произвести впечатлѣніе, задорнымъ кокетствомъ того, кто увѣренъ въ своемъ успѣхѣ и знаетъ какъ воспламенять желаніе.}; вотъ объясненіе тому, что отъ него осталось такъ мало словъ. Съ другой стороны, тѣ его изреченія, которыя дошли до насъ въ Мемуарахъ того времени, кажутся намъ либо недостаточно острыми, либо ужъ острыми черезчуръ, что также своего рода недостатокъ. Въ нихъ чувствуется терпкое вліяніе соленаго духа того народа, который боксируетъ и наливается и не впадаетъ въ грубость тамъ, гдѣ мы, французы, давно бы забыли о всякой любезности. Замѣтьте себѣ: то, что въ области мысли называется въ тѣсномъ смыслѣ слова остроуміемъ, будучи связано по существу съ языкомъ, нравами, общественной жизнью,-- съ тѣмъ, что мѣняется всего рѣзче при переходѣ отъ народа къ народу,-- неизбѣжно умираетъ оторванное отъ родины, въ томъ изгнаніи, какимъ является переводъ. Самыя выраженія, характеризующія остроуміе каждой націи, непереводимы съ точностью во всей глубинѣ своего смысла. Попробуйте, напримѣръ, подыскать соотвѣтствующія выраженія для понятій wit, humour, fun, изъ которыхъ слагается англійское остроуміе въ его оригинальной тройственности. Перемѣнчивое, какъ все индивидуальное, остроуміе переливается изъ одного языка въ другой не болѣе, чѣмъ поэзія, вдохновляемая по крайней мѣрѣ общими чувствами. Подобно нѣкоторымъ винамъ, не терпящимъ перевозки, остроуміе должно быть отвѣдано на его родной почвѣ. Наконецъ, оно не знаетъ и старости; его природа сродни прекраснѣйшимъ розамъ, отцвѣтающимъ скоро, и въ этомъ, быть можетъ, тайна наслажденія, которое оно доставляетъ. Богъ часто возмѣщалъ продолжительность жизни ея интенсивностью, чтобы благородная любовь къ преходящему не изсякала въ нашихъ сердцахъ

Итакъ, мы не будемъ приводить здѣсь изреченій Брэммеля. Они не оправдали бы его славы, хотя однако имъ онъ ею обязанъ; но обстановка, въ которой они возникли и которая, такъ сказать, сообщила имъ электрическій зарядъ, болѣе не существуетъ. Не будемъ же касаться ихъ, не будемъ считать эти песчинки, бывшія нѣкогда искрами, которыя время разсѣяло, погасивъ. Призванія разнородны и бываютъ такія славы, которыя лишь шумъ среди молчанія и обречены на-вѣки лишь питать мечтательность, отчаивая мысль.

Но какъ не поразиться этимъ прибоемъ славы, нахлынувшей на человѣка столь положительнаго, какъ Брэммель; положительнаго трижды, ибо онъ былъ тщеславенъ, былъ англичанинъ и былъ Дэнди. Подобно всѣмъ положительнымъ людямъ, которые живутъ лишь въ кругу самихъ себя и имѣютъ довѣріе только къ наслажденіямъ, лежащимъ непосредственно возлѣ -- Брэммель никогда ничего кромѣ нихъ не желалъ и имѣлъ ихъ въ избыткѣ, Его судьба платила ему той монетой, которая была всего цѣннѣе въ его глазахъ. Отъ общества ему достались въ удѣлъ всѣ благодѣянія, какими оно только располагаетъ, и для него не могло быть большаго счастья {Моралисты спросятъ съ наглостью: былъ ли онъ счастливъ этимъ едиственнымъ и достойнымъ сожалѣнія свѣтскимъ благомъ? Почему же нѣтъ? Удовлетворенное тщеславіе можетъ быть столь же достаточнымъ для жизни, какъ и удовлетворенная любовь. Но скука?.. О, Боже мой, это та солома, о которую ломается сталь, наилучше закаленная въ дѣлѣ созиданія счастья. Это основа всего и для всѣхъ, особенно же для души Дэнди, одного изъ тѣхъ людей, о которыхъ сказано остроумно, но не безъ горечи: "Они окружаютъ себя всѣми радостями жизни, но въ этомъ уподобляются камню, который обрастаетъ мохомъ, не давая проникнуть въ себя свѣжей влагѣ, его покрывающей".}; ибо онъ не думалъ, подобно Байрону -- то ренегату, то вновь обращенному Дэнди -- что свѣтъ не стоитъ одной единственной радости, которую онъ у насъ отнимаетъ. Свѣтъ не отнялъ ни одной у него, вѣчно опьяненнаго тщеславіемъ. Съ 1799 по 1814 г. не бывало въ Лондонѣ ни одного раута, ни одного празднества, гдѣ бы на присутствіе великаго Дэнди не смотрѣли, какъ на торжество, и на его отсутствіе, какъ на несчастіе. Газеты печатали его имя впереди, во главѣ самыхъ знаменитыхъ приглашенныхъ. На балахъ, на собраніяхъ, на meetings Аскотта онъ все подчинялъ своей диктатурѣ. Онъ былъ президентомъ клуба Уатье, членомъ котораго былъ лордъ Байронъ, вмѣстѣ съ лордомъ Альвэнлеемъ, Мильмеемъ и Пьерпуэномъ. Онъ былъ душой (но душой ли слѣдуетъ это назвать?) знаменитаго павильона Брайтона, Карлтонъ-Гауза, Бельвуара. Особенно близкій съ Шериданомъ, графиней Іоркъ, Эрскиномъ, лордомъ Таунсгендомъ и съ этой увлекающейся и странной герцогиней Дэвонширской, поэтессой на трехъ языкахъ, которая не брезгала цѣловать лондонскихъ мясниковъ своими патриціанскими губами, чтобы пріобрѣсти лишніе голоса въ пользу Фокса,-- Брэммель импонировалъ даже тѣмъ, которые могли его осуждать, которые сумѣли бы найти въ немъ и обратную сторону медали, если бы онъ дѣйствительно былъ лишь баловнемъ случая. Разсказывали, что г-жа де-Сталь была почти въ горѣ, что не понравилась ему. Всемогущее кокетство ея ума всегда оказывалось отвергнутымъ холодной душой и вѣчными шутками Дэнди, этого ледяного капризника, обладавшаго вѣскими основаніями, чтобы потѣшаться надъ энтузіазмомъ. Коринна не имкла успѣха у Брэммеля, какъ и у Бонапарта: это сближеніе приводитъ на память слова лорда Байрона, уже приведенныя выше. Наконецъ, вотъ успѣхъ еще болѣе оригинальный: другая женщина, лэди Стэнгопъ, арабская амазонка, которая вылетѣла вскачь изъ круга европейской цивилизаціи и англійской рутины,-- этого стараго цирка, гдѣ только вертятся по кругу,-- чтобы воспламенить свои чувства среди опасностей и независимости пустынь, послѣ многихъ лѣтъ отсутствія, изъ всѣхъ цивилизованныхъ людей, оставленныхъ ею за собой, сохранила воспоминанія лишь о самомъ, быть можетъ, цивилизованномъ,-- о Дэнди Джорджѣ Брэммелѣ.

Конечно, когда подводятъ итогъ этимъ живымъ, неизгладимымъ впечатлѣніямъ, произведеннымъ на передовые умы эпохи, то бываютъ вынуждены смотрѣть на того, кто эти впечатлѣнія вызвалъ,-- будь онъ даже фатомъ,-- съ серьезностью, приличествующей по отношенію ко всѣмъ, кто побѣдоносно овладѣвалъ воображеніемъ людей. Поэты, въ силу того только, что они эхо своего времени, полны Брэммелемъ. Муръ воспѣвалъ его; но что такое Муръ? {Оставляя въ сторонѣ его ирландскія чувства, это -- поэтъ изъ розоваго папье-машэ.} Брэммель, быть можетъ, былъ одной изъ музъ "Донъ-Жуана", невидимой поэту. Во всякомъ случаѣ справедливо то, что эта странная поэма отъ начала до конца проникнута тономъ Дэнди, и бросаетъ могущественный свѣтъ на идею, которую мы можемъ себѣ составить о свойствахъ и характерѣ ума Брэммеля. Именно, благодаря этимъ, исчезнувшимъ для насъ, свойствамъ, онъ всталъ на горизонтѣ и на немъ продержался. Онъ не сошелъ съ этой высоты, но онъ упалъ съ нея, унося съ собой въ своемъ совершенствѣ, тѣ черты, которыя послѣ него появлялись лишь въ искаженномъ видѣ. Безсмысленный скаковой ипподромъ замѣстилъ Дэндизмъ. Теперь только и есть въ высшемъ свѣтѣ, что жокеи и псари {Былъ, правда, д'Орсэ. Но д'Орсэ -- великосвѣтскій левъ, обладавшій тѣмъ не менѣе красотой львовъ Атласа, д'Орсэ не былъ Дэнди. Въ немъ ошиблись. Это была натура безконечно болѣе сложная, широкая, человѣчная, чѣмъ это англійское изобрѣтеніе. Много разъ было говорено, но приходится постоянно подчеркивать; лимфа, это стоячая вода, лѣнящаяся лишь подъ хлыстомъ тщеславія,-- вотъ физіологическая основа Дэнди, а въ жилахъ д'Орсэ текла красная кровь француза. Это былъ нервный сангвиникъ съ широкими плечами, съ грудью Франциска I, привлекательной наружности. Его рука была несравненна по красотѣ, а его манера подавать ее завоевывала ему сердца. Это не было высокомѣрнымъ shakeband Дэндизма. Д'Орсэ нравился всѣмъ такъ естественно и такъ страстно, что его медальоны носились даже мужчинами, чего никогда не могло быть по отношенію къ Дэнди, которые даже женщинами бываютъ любимы, лишь внушая имъ ненависть. (Не упускайте никогда изъ виду эту тонкую черту, когда дѣло идетъ о судѣ надъ Дэндні). Наконецъ, д'Орсэ былъ королемъ привѣтливой благосклонности; а благосклонность -- чувство совершенно незнакомое Дэнди. Правда, подобно Дэнди, д'Орсэ обладалъ искусствомъ одѣваться, безъ блеска, но глубоко продуманно; это и заставило, конечно, поверхностныхъ наблюдателей смотрѣть на него, какъ на преемника Брэммеля; но Дэндизмъ не состоитъ въ банальномъ искусствѣ вавязывать галстукъ. Иные Дэнди даже никогда его и не носили. Примѣръ -- лордъ Байронъ, у котораго была такая прекрасная шея. Съ другой стороны, д'Орсэ былъ художникъ. Той рукой, которую онъ протягивалъ слишкомъ часто, а вѣдь кокетство властвуетъ гораздо больше отказывая, нежели идя навстрѣчу -- онъ ваялъ, а не расписывалъ, подобно Брэммелю вѣера для лживыхъ лицъ и пустыхъ головъ. Мраморы, оставленные д'Орсэ, одухотворены мыслью. Прибавьте къ этому дарованію скульптора то, что онъ едва, не сдѣлался писателемъ и что въ двадцать три года онъ заслужилъ письмо Байрона къ Альфреду Д.... помѣщенное въ извѣстныхъ Мемуарахъ, гдѣ трусость Мура замѣнила имена звѣздочками, а самые острые анекдоты -- многоточіями... (Какой любезный человѣкъ этотъ Муръ!) Будучи самъ тщеславенъ, Д'Орсэ былъ любимъ и наиболѣе тщеславными изъ современныхъ ему женщинъ. О женщинахъ простыхъ и безыскусственныхъ мы не говоримъ: ихъ бываетъ всего одна или двѣ въ столѣтіе; что же о нихъ и говорить? Онъ внушилъ даже одну страсть, которая длилась долго и сохранится въ исторіи. Дэнди -- тѣ бывали любимы лишь судорожно. Женщины, которыя ихъ ненавидятъ, тѣмъ не менѣе охотно отдаются имъ; и Дэнди бываетъ знакомо ощущеніе, которое для нихъ дороже многихъ фунтозъ стерлинговъ,-- сжимать ненависть въ своихъ объятіяхъ./. Что же касается восхитительной дуэли я орсэ, когда онъ пустилъ тарелкой въ голову одному офицеру, выразившемуся непочтительно о Святой Дѣвѣ, и дрался за нее, потому что она была женщина, а онъ не допускалъ въ своемъ присутствіи непочтительнаго отношенія къ женщинѣ,-- то что можетъ быть болѣе "французскаго" и менѣе въ духѣ Дэндизма!}.

XI

Когда пишешь эту исторію,-- исторію, скорѣе впечатлѣній, нежели событій,-- быстро достигаешь момента исчезновенія метеора, развязки этого невѣроятнаго романа (который -- не сказка), гдѣ лондонское общество было героемъ. Но, въ дѣйствительности, развязка заставила ждать себя долго. За недостаткомъ фактовъ,-- этой исторической мѣры времени,-- обратимся къ датамъ и будемъ судить о глубинѣ вліянія Брэммеля по его продолжительности. Промежутокъ времени съ 1793 по 1816 составляетъ двадцать два года. А въ мірѣ моральномъ, какъ и въ мірѣ физическомъ, все легковѣсное легко вытѣсняется. Итакъ, успѣхъ, продлившійся столько лѣтъ, показываетъ, что существованіе Брэммеля прямо отвѣчало въ данныхъ общественныхъ условіяхъ нуждамъ человѣческой породы. Также позднѣе, когда онъ былъ вынужденъ покинуть Англію, интересъ, сосредоточенный на его личности, еще не былъ Изсякшимъ. Восторженное отношеніе общества не покидало его. Въ 1812, въ 1813 онъ былъ могущественнѣе, чѣмъ когда-либо, несмотря на удары, нанесенные его матеріальному благосостоянію, основѣ его элегантности. А онъ былъ большой игрокъ. Нѣтъ надобности изслѣдовать, въ самой ли своей природѣ или въ наклонностяхъ окружающаго общества почерпнулъ онъ эту отвагу проникать въ неизвѣданное и жажду приключеній, которыя создаютъ игроковъ и пиратовъ; но одно достовѣрно здѣсь -- именно, что англійское общество еще болѣе жадно до возбужденій, нежели до гиней, и что властвовать надъ обществомъ можно, лишь обручившись съ его страстями. Кромѣ потерь въ игрѣ, другой причиной начавшагося паденія Брэммеля, была ссора его съ Принцемъ, который его любилъ и въ ихъ отношеніяхъ былъ, такъ сказать, единственной ухаживающей стороной. Регентъ начиналъ стариться. Въ немъ развилась тучность,-- этотъ полипъ, овладѣвающій красотой и медленно убивающій ее въ своихъ мягкихъ тискахъ,-- а Брэммель со своей неумолимой насмѣшливостью и той гордостью тигра, какую успѣхъ вселяетъ въ сердца, порою смѣялся надъ усиліями безпомощной кокетки возстановить утраты, нанесенныя временемъ и компрометирующія Принца Уэльскаго. Въ Карльтонъ-Гаузѣ былъ привратникъ чудовищной толщины, прозванный Big Ben (Толстый Бенъ): Брэммель перенесъ прозвище слуги на господина, Онъ называлъ также госпожу Фицъ Гербертъ -- Benina. Такое дерзкое издѣвательство должно было глубоко задѣвать эти тщеславныя души, а госпожа Фицъ Гербертъ была не единственной изъ окружавшихъ наслѣднаго Принца женщинъ, которая могла оскорбиться фамильярностью ироніи Брэммеля. Такова, замѣтимъ мимоходомъ, была дѣйствительная причина немилости, которой внезапно подвергся великій Дэнди. Исторія со звонкомъ, приводившаяся прежде въ объясненіе этой опалы,-- повидимому апокрифична {Разсказъ заключается въ слѣдующемъ: Однажды за ужиномъ, чтобы выиграть самое непочтительное въ мірѣ пари, Брэммель будто бы приказалъ принцу Уэльскому, указывая на звонокъ: "Джорджъ, позвоните". Согласно молвѣ, принцъ повиновался, но сказалъ вошедшему слугѣ, кивнувъ на Брэммеля: "Уложите въ постель этого пьяницу".}. Джессъ, отвергая ее, опирается не только на отрицаніе всего разсказа самимъ Брэммелемъ, но также и на обнаруживаемыя имъ черты вульгарнаго безстыдства (the vulgar impudence), и Джессъ правъ, ибо безстыдство весьма часто бывало присуще Дэнди, но вульгарность -- никогда. Къ тому же единичный фактъ, какъ бы онъ ни былъ ярокъ, не можетъ перевѣсить, для объясненія опалы, тѣхъ сотенъ тысячъ уколовъ ехидны, которые были направлены. Брэммелемъ, съ присущей ему безпримѣрной легкостью, противъ сердечныхъ увлеченій Регента. То, что терпѣлъ мужъ Каролины Брунсвикъ, не могъ вынести любовникъ госпожи Фицъ-Гербертъ и лэди Конингамъ {Вліяніе Бреммеля и даже его насмѣшки сыграли большую роль въ охлажденіи принца Уэльскаго къ Каролинѣ Брунсвикъ,! Навѣстно, что пресловутой свадебной ночи,-- проведенной Принцемъ на коврѣ у камина, пока молодая жена поджидала его подъ страусовыми перьями брачной постели,-- предшествовалъ ужинъ въ кругу Дэнди. Эти положительные люди не любили туманной сентиментальности, которая съ тѣхъ поръ нѣсколько укоренилась и ванесена была изъ Германіи впервые только въ багажѣ Каролины: впрочемъ она была законной женой въ странѣ офиціальнаго супружескаго счастья и дамъ, разливающихъ чай. Но Дэндизмъ, стремящійся къ неожиданностямъ и ненавидящій педантизмъ домашнихъ добродѣтелей, конечно, долженъ предпочесть всякаго рода несчастія изъ-за любовницъ какому-нибудь невозмутимому и открытому счастью, напримѣръ счастію Лорда и Лэди Грей, столь восхваляемому госпожей де Сталь. Дэнди, постоянно сталкивающіеся съ этимъ англійскимъ законнымъ счастіемъ, не держатся и не могутъ держаться мнѣній госпожи де-Сталь, не отвѣдавшей ничего подобнаго въ гостиныхъ Парижа. Поэзію создаетъ разстояніе, и воображенію всегда должна быть своя химера для ласкъ; но когда женщина, которая нарисовала самое себя въ Кориннѣ, которая любила Д... любила К... любила Т.... когда эта женщина ласкаетъ именно такую химеру, она менѣе привѣтлива въ сердцѣ и воображеніи, нежели Дэнди, и низводитъ госпожу де-Сталь почти до уровня дочери госпожи Неккеръ, и только.}. И пусть бы даже онъ это вынесъ, пусть бы фаворитъ могъ безнаказанно оскорблять фаворитокъ, все-же Принцъ, задѣтый въ своей физической личности, въ своемъ настоящемъ я, не стерпѣлъ бы этого безъ мстительнаго чувства. Слова въ родѣ: "Кто этотъ толстый человѣкъ", сказанныя во всеуслышаніе Брэммелемъ въ Гайдъ-Паркѣ и мѣтившія въ Его Королевское Высочество, и цѣлый рядъ подобныхъ выраженій объясняютъ все гораздо лучше, чѣмъ какое-нибудь забвеніе приличій, къ тому же оправданное пари.