Джорджъ Брананъ Брэммель родился въ Вестминстерѣ: отецъ его, В. Брэммель, эсквайръ, былъ частнымъ секретаремъ лорда Норта -- тоже Дэнди въ иные часы, засыпавшаго въ знакъ презрѣнія на своей министерской скамьѣ при самыхъ яростныхъ нападкахъ ораторовъ оппозиціи. Нортъ устроилъ благосостояніе И, Брэммеля, человѣка дѣятельнаго и приверженнаго порядку. Памфлетисты, кричащіе о развратѣ, въ надеждѣ, что развратятъ и ихъ, дали лорду Норту прозваніе бога жалованій (the god of emoluments). Но надо сказать правду: платя Брэммелю, онъ лишь вознаграждалъ его услуги. Послѣ паденія министерства своего благодѣтеля Брэммель сдѣлался первымъ шерифомъ въ Беркширѣ. Онъ жилъ около Домингтонъ-Кэстля, знаменитаго, какъ нѣкогда мѣстопребываніе Чосера, жилъ съ тѣмъ широкимъ гостепріимствомъ, къ которому во всемъ мірѣ расположены и способны одни англичане. Онъ сохранилъ свои большія связи. Среди другихъ современныхъ знаменитостей онъ часто принималъ у себя Фокса и Шеридана. Такимъ образомъ, однимъ изъ первыхъ впечатлѣній будущаго Дэнди было общеніе съ этими сильными и чарующими людьми. Они были какъ бы феями, одарившими его; но они дали ему только половину своихъ силъ и самыя преходящія изъ своихъ способностей. Нѣтъ сомнѣній, что, видя и слушая этихъ умныхъ людей,-- вѣнецъ человѣческой мысли,-- которые вели легкую бесѣду, точно произносили политическія рѣчи, и чьи шутки стоили ихъ ораторскаго краснорѣчія,-- молодой Брэммель развилъ тѣ свои способности, какія уже были у него и создали изъ него позднѣе одного изъ первыхъ собесѣдниковъ Англіи. Когда умеръ его отецъ, ему было шестнадцать лѣтъ (1794 г.). Его послали въ Этомъ въ 1790 г., и тогда уже онъ выдавался,-- внѣ круга своихъ учебныхъ занятій,-- тѣми чертами, которыя столь замѣчательно характеризовали его позднѣе. Забота объ одеждѣ и холодная небрежность манеръ побудили его товарищей по ученію дать ему прозвище, бывшее тогда въ ходу, ибо имя Дэнди не было еще въ употребленіи и законодатели элегантности назывались Bucks или Macaronies. Его прозвали Buck Brummell {Buck значигь по-англійски самецъ, но не слово непереводимо, а смыслъ.}. Никто, по свидѣтельству его современниковъ, не имѣлъ больше, чѣмъ онъ, вліянія на своихъ товарищей по Ѳтону, за исключеніемъ, быть можетъ, Джорджа Каннинга (Canning); но вліяніе Каннинга объяснялось пылкостью его ума и сердца, тогда какъ вліяніе Брэммеля происходило отъ качествъ менѣе пьянящихъ. Онъ оправдывалъ изреченіе Макіавелли: "Міръ принадлежитъ холоднымъ умамъ". Изъ Этона онъ отправился въ Оксфордъ, гдѣ пользовался тѣмъ же предначертаннымъ ему успѣхомъ, онъ произвелъ тамъ пріятное впечатлѣніе внѣшними сторонами своего ума: ибо его превосходство сказывалось не въ трудной мыслительной работѣ, но въ средѣ житейскихъ отношеній. При выходѣ изъ Оксфорда, три мѣсяца спустя послѣ смерти отца, онъ вступилъ корнетомъ въ 10-й гусарскій полкъ, состоявшій подъ начальствомъ принца Уэльскаго.

Много потратили усилій, чтобы объяснить ту живую склонность, которую Брэммель внезапно внушилъ принцу. О ней ходятъ анекдоты, не заслуживающіе быть здѣсь упомянутыми. Какая надобность въ этихъ сплетняхъ? Словно нѣтъ ничего лучшаго, Дѣйствительно, разъ появившись, Брэммель не могъ не привлечь къ себѣ вниманія и симпатій человѣка, болѣе гордаго и счастливаго, какъ говорили, изяществомъ своихъ манеръ, чѣмъ высотой своего общественнаго положенія. Извѣстенъ также блескъ его молодости, которую онъ пытался сдѣлать вѣчной. Въ то время принцу Уэльскому было тридцать два года. Со своей лимфатической и застывшей красотой Ганноверскаго дома, которую онъ старался одушевить нарядной одеждой, оживить огненной игрой алмазовъ, имѣя душу столь же золотушную, какъ и тѣло, но, храня однако прирожденную грацію, эту послѣднюю добродѣтель придворныхъ, тотъ, кто впослѣдствіи сталъ Георгомъ IV, призналъ въ Брэммелѣ долю самого себя, ту свою часть, которая оставалась здоровой и свѣтлой, и вотъ въ чемъ тайна благосклонности, которую онъ ему выказалъ. Это было такъ же просто, какъ побѣда женщины. Развѣ не бываетъ дружескихъ привязанностей, источникъ которыхъ въ свойствахъ тѣла, во внѣшней грацій, или привязанностей любовныхъ, возникающихъ изъ души, отъ очарованія скрытаго и безтѣлеснаго?.. Таково было чувство дружбы принца Уэльскаго къ молодому гусарскому корнету: чувство, бывшее опять-таки лишь на ступени ощущенія, быть можетъ, могшее еще таиться въ глубинѣ этой ожирѣвшей души, всецѣло заполоненной тѣломъ.

Итакъ, непостоянная благосклонность, которую срывали въ свою очередь лордъ Барри моръ, Дж. Гэнгеръ (Hanger) и столько другихъ, выпала теперь на долю Брэммеля со всей неожиданностью каприза и горячностью пристрастія. Онъ былъ представленъ принцу на знаменитой Виндзорской террасѣ, въ присутствіи самаго взыскательнаго свѣтскаго общества. Тамъ онъ выказалъ все то, что принцъ Уэльскій долженъ былъ наиболѣе цѣнить въ человѣкѣ: цвѣтущую юность на ряду съ увѣренностью человѣка, который знаетъ жизнь и можетъ быть ея господиномъ; далѣе, самое тонкое и смѣлое сочетаніе дерзости и почтительности; наконецъ, геніальное умѣніе одѣваться, при чемъ все завершалось находчивостью и остроуміемъ въ отвѣтахъ. Конечно, въ такомъ захватывающемъ успѣхѣ крылось нѣчто иное, чѣмъ причуды обѣихъ Сторонъ. Слово причуды употребляется сбившимися съ толку моралистами, какъ слово нервы -- врачами. Съ этого мгновенія онъ занялъ очень высокое мѣсто во мнѣніи общества. Со времени женитьбы наслѣднаго принца на Каролинѣ Брунсвикъ, его увидѣли исполняющимъ при немъ обязанности chevalier d'honneur, предпочтительно передъ самыми знатными именами Англіи, его, сына простого эсквайра, частнаго секретаря, дѣдъ котораго былъ купцомъ. Такое отличіе немедленно собрало вокругъ него всю аристократію салоновъ, поставившую себя съ нимъ въ самыя дружественныя и лестныя отношенія; тутъ были: лордъ P. Е. Сомерсэтъ, лордъ Петершамъ (Petersham) {Для близорукихъ -- это былъ образецъ Дэндизма, но для тѣхъ, кто не довольствовался внѣшностью, онъ столь же не "былъ Дэнди, какъ женщина, хорошо одѣтая, не есть еще женщина элегантная.}, Чарльзъ Кэръ (Ker), Чарльзъ и Робертъ Маннерсы (Manners). Пока еще нѣтъ ничего удивительнаго это было только счастье. Онъ родился, какъ говорятъ англичане, съ серебряной ложкой во рту. Онъ обладалъ тѣмъ ускользающимъ отъ пониманія даромъ, который мы зовемъ и ашею звѣздой и который рѣшаетъ жизнь, не сообразуясь ни съ какими доводами и ни съ какой справедливостью; но что поражаетъ болѣе всего, что оправдываетъ его счастье -- такъ это то, какъ онъ сумѣлъ закрѣпить его. Баловень судьбы -- онъ сталъ баловнемъ общества. Байронъ говоритъ гдѣ-то о портретѣ Наполеона въ императорской мантіи и прибавляетъ: "Казалось, онъ родился въ ней". То же можно сказать про Брэммеля и про его знаменитый, имъ изобрѣтенный фракъ. Онъ вступилъ на свой престолъ безъ смущенія, безъ колебанія, съ увѣренностью и полнымъ сознаніемъ. Все содѣйствовало его необычайной власти и никто не воспротивился ей. Въ обществѣ, гдѣ связи значатъ больше, чѣмъ заслуги, гдѣ люди для того только, чтобы мочь существовать, должны цѣпляться другъ за друга, на подобіе ракообразныхъ,-- Брэммель имѣлъ за себя, скорѣе въ роли почитателей, чѣмъ соперниковъ, герцоговъ Іорка и Кэмбриджа, графовъ Вестморлэнда и Чэтэма (брата Вилльяма Питта), герцога Рутланда, лорда Деламира, всѣхъ наиболѣе выдающихся политическихъ дѣятелей и представителей общества. Женщины, которыя, подобно священникамъ, всегда на сторонѣ силы, трубили алыми губами фанфары своего восхищенія. Онѣ были трубами его славы; но онѣ и остались только трубами, и здѣсь оригинальность Брэммеля. Именно этимъ онъ существенно отличался отъ Ришелье и почти отъ всѣхъ людей, созданныхъ для обольщенія. Онъ не былъ тѣмъ, что свѣтъ называетъ распутникомъ. Ришелье слишкомъ подражалъ тѣмъ татарскимъ завоевателямъ, которые дѣлали себѣ ложе изъ сплетенныхъ женскихъ тѣлъ. Брэммель никогда не гнался за подобной добычей, за подобными трофеями; его тщеславіе не купалось въ горячей крови. Дочери моря Сирены, съ неотразимой прелестью голоса, имѣли бока, покрытые непроницаемой чешуей, тѣмъ болѣе восхитительной, увы, чѣмъ она была опаснѣе.

И его тщеславіе ничего не потеряло отъ этого; наоборотъ, оно никогда не имѣло столкновеній съ иною страстью, которая бы съ нимъ перекрещивалась или его уравновѣшивала оно царило въ одиночествѣ и было тѣмъ могущественнѣе {Аффектація создаетъ сухость, Дэнди будучи даже слишкомъ хорошаго тона, чтобы не быть простымъ, всегда немного аффектированъ. Это та же аффектація, весьма утонченная, весьма искуственнаго таланта т-Не Марсъ. Страстный человѣкъ слишкомъ правдивъ, чтобы быть Дэнди. Альфьери не могъ бы никогда быть Дэнди, а Байронъ бывалъ имъ лишь въ иные дни.}: любить -- даже въ наименѣе возвышенномъ смыслѣ этого слова: желать -- всегда значитъ зависѣть и быть рабомъ своего желанія. Самыя нѣжныя объятія -- все же цѣпи, и будь вы Ришелье, будь вы самимъ Донъ-Жуаномъ,-- знайте: когда разрываютъ эти столь нѣжныя объятія, то изъ всей сковывающей васъ цѣпи всегда разрываютъ лишь одно звено. Вотъ рабство, котораго избѣжалъ Брэммель. Его побѣды обладали дерзостью безкорыстія. У него никогда не было головокруженія, какъ и вскруженныхъ имъ головъ. Въ странѣ, какъ Англія, гдѣ сочетаніе высокомѣрія и трусости порождаетъ чопорность взамѣнъ истиннаго стыда, было заманчиво видѣть, какъ человѣкъ, и притомъ столь молодой, заключавшій въ себѣ всѣ соблазны, привитые и прирожденные, наказывалъ женщинъ за ихъ недобросовѣстныя притязанія и останавливался въ отношеніи съ ними на границахъ учтивости, установленныхъ ими здѣсь отнюдь не для того, чтобы ихъ уважали. Такъ поступалъ Брэммель, безъ всякаго расчета, безъ малѣйшаго усилія. Для того, кто знаетъ женщинъ, будетъ ясно, что это удваивало его власть: у этихъ надменныхъ лэди онъ ранилъ ихъ романтическую гордость и заставлялъ мечтать гордость развращенную.

Король моды, онъ не имѣлъ признанной возлюбленной. Болѣе искусный Дэнди, чѣмъ принцъ Уэльскій,-- онъ не опуталъ себя никакой madame Фицъ-Гербертъ {Фаворитка принца Уэльскаго. Прим. переводчика. }. Онъ былъ султаномъ, но безъ платка. Никогда заблужденіе сердца, никогда подъемъ чувствъ не повліяли, ослабляя или отмѣняя, на выносимые имъ приговоры. Зато они были приговорами властелина. Хвала или порицаніе -- слово Джорджа Бранана Брэммеля рѣшало все. Онъ былъ самодержцемъ мнѣній. Если бы въ Италіи подобный человѣкъ, подобная власть были возможны, какая влюбленная женщина стала бы съ этимъ считаться! Но въ Англіи влюбленная самымъ безумнымъ образомъ женщина, прикалывая цвѣтокъ или примѣряя наряды, думала гораздо болѣе о сужденіи Брэммеля, чѣмъ о радости своего возлюбленнаго. Одна герцогиня (а извѣстно на какое высокомѣріе даетъ право титулъ въ гостиныхъ Лондона) съ опасностью быть услышанной, внушала дочери въ разгарѣ бала, чтобы та тщательно слѣдила за своей позой, за своими жестами и своими отвѣтами, если случится, что Брэммель удостоитъ говорить съ ней; ибо въ эту первую пору свой жизни онъ еще смѣшивался съ толпой танцующихъ на балахъ, гдѣ прекраснѣйшія руки оставались праздными въ ожиданіи его руки. Позднѣе, опьяненный исключительнымъ положеніемъ, которое онъ себѣ создалъ, Брэммель отказался отъ этой роли танцора, слишкомъ обыденной для него. Онъ оставался лишь нѣсколько минутъ при входѣ на балъ; пробѣгалъ его взглядомъ, произносилъ свое сужденіе и исчезалъ, примѣняя такимъ образомъ знаменитый принципъ Дэндизма: "Оставайтесь въ свѣтѣ пока вы не произвели впечатлѣнія, лишь только оно достигнуто, удалитесь". Онъ зналъ свое разительное вліяніе. Для него произвести впечатлѣніе не было уже вопросомъ времени.

Съ этимъ блескомъ въ жизни, съ этой властью надъ мнѣніями, съ этой цвѣтущей молодостью, лишь удваивающей славу, съ этимъ обликомъ, обольстительнымъ и жестокимъ, исторгающимъ у женщинъ проклятіе обожанія, онъ долженъ былъ неминуемо вызывать противорѣчивыя страсти -- глубокую любовь, неутолимую ненависть; но ничто изъ этого не было обнаружено {Ходили разсказы о леди Діи... и, что онъ ее стянулъ (soufflée) у Регента, какъ говорится съ легкостью, достойной предмета. Но леди ли и осталась лишь его другомъ, а любовь, кончающаяся дружбой, не менѣе фантастична, чѣмъ красивая женщина съ рыбьимъ хвостомъ. Есть дивный ударъ топора, нанесенный рукой поэта иллюзіямъ благородныхъ смертныхъ сердецъ: "Пока любятъ, не бываютъ друзьями; когда кончается любовь, всего менѣе становятся ими".}. Англійскій cant заглушилъ крики сердецъ, если нашлись сердца осмѣлившіяся кричать. Въ Англіи правила приличія, уродующія сердца, препятствуютъ появленію на свѣтѣ лицъ, подобныхъ mademoiselle де-Леспинассъ; что же касается какой-нибудь Каролины Лэмбъ (Lamb), то у Брэммеля ея не было по той причинѣ, что женщины болѣе чувствительны къ измѣнѣ, чѣмъ къ равнодушію. Насколько намъ извѣстно, отъ одной только женщины сохранилось нѣсколько словъ о Брэммелѣ, утаивающихъ страсть и тѣмъ ее открывающихъ. это слова куртизанки Генріетты Уильсонъ; что естественно, ибо она ревновала не сердце Брэммеля, но его славу. Качества, которыми Дэнди достигалъ своего могущества, были изъ числа тѣхъ, которыя составили бы успѣхъ куртизанки. А впрочемъ, и не будучи Генріеттами Уильсонъ, женщины очень хорошо знаютъ цѣну сдержанности по отношенію къ ихъ полу. Онѣ, какъ и мужчины, обладаютъ геніемъ математиковъ и не прощаютъ Шеридану, несмотря на его геній, дерзости сдѣлать слѣпокъ со своей руки, какъ прекраснѣйшей въ Англіи.

X

Въ противоположность Алкивіаду, совмѣщавшему красоту съ дарованіемъ полководца, Джорджъ Брананъ Брэммель не обладалъ воинственнымъ духомъ и не долго пробылъ въ 10-мъ гусарскомъ полку: онъ вступилъ въ него, быть можетъ, въ цѣляхъ болѣе серьезныхъ, чѣмъ думали,-- именно, чтобы сблизиться съ принцемъ Уэльскимъ и завязать сношенія, которыя его быстро выдвинули впередъ. Говорили не безъ пренебреженія, что военный мундиръ долженъ былъ имѣть непреодолимую привлекательность для Брэммеля. Это значило объяснять сущность Данди впечатлѣніями и вкусами поручика. Дэнди, который на все накладываетъ свою печать, который не существуетъ внѣ у особой тонкой оригинальности (слова лорда Байрона {Только англичанинъ можетъ произноситъ это слово. Во Франціи оригинальность не имѣетъ пристанища; ей отказано въ кровѣ и пищѣ; ее ненавидятъ, какъ отличительную черту знати. Она возстановляетъ людей ничтожныхъ, которые всегда на стражѣ, противъ тѣхъ, кто на нихъ непохожи, и возбуждаетъ ихъ къ тѣмъ укусамъ, которые не ранятъ, а только мараютъ. Быть какъ всѣ -- вотъ правило для мужчинъ, подобное тому изъ "Свадьбы Фигаро", которымъ пичкаютъ головы молодымъ дѣвушкамъ: "Будь осмотрительна, это необходимо".}) не можетъ не питать ненависти къ мундиру. Впрочемъ, и въ болѣе важныхъ вещахъ, чѣмъ этотъ вопросъ объ одеждѣ, уже въ самихъ данныхъ Брэммеля заложена и его участь подвергнуться осужденію, лишь только умретъ его вліяніе. Пока онъ былъ живъ, люди самые упрямые подчинялись этому вліянію; но въ настоящее время, при господствующихъ предразсудкахъ, анализъ такой личности, труднѣйшая психологическая задача. Женщины никогда не простятъ ему, что онъ обладалъ граціей подобно имъ; мужчины -- что они не обладаютъ ею подобно ему.

Выше было сказано, но мы не устанемъ повторять: то, что создаетъ изъ человѣка Дэнди,-- не зависимость. Въ противномъ случаѣ установились бы законы Дэндизма, а ихъ не существуетъ {Если бы они существовали, можно было бы бытъ Дэнди, соблюдая законъ. Всякій кто захочетъ, былъ бы Дэнди: слѣдовать предписанію, вотъ и все. Къ несчастью для бѣдныхъ молодыхъ людей, въ дѣйствительности это не совсѣмъ такъ. Конечно, въ Дэндизмѣ существуютъ нѣкоторыя правила и традиціи; но надо всѣмъ этимъ господствуетъ фантазія, а фантазія дозволена лишь тѣмъ кому она къ лицу, и кто, прибѣгая къ ней, тѣмъ самымъ освящаетъ ее.}. Всякій Дэнди -- человѣкъ дерзающій, но дерзая знающій мѣру и умѣющій во-время остановиться, человѣкъ, нашедшій между оригинальностью и эксцентричностью ту знаменитую точку пересѣченія, о которой говоритъ Паскаль. Вотъ почему Брэммель не могъ примириться съ принудительностью военной дисциплины -- тоже мундира въ своемъ родѣ. Съ этой точки зрѣнія онъ былъ никуда негоднымъ офицеромъ. Г. Джессъ, великолѣпный хроникеръ, котораго можно упрекнуть развѣ только въ томъ, что онъ недостаточно забывчивъ, передаетъ нѣсколько анекдотовъ о недисциплинированности своего героя. Онъ покидаетъ строй во время занятій, не повинуется приказаніямъ своего полковника. Но полковникъ -- подъ его обаяніемъ. Онъ не суровъ съ нимъ. Въ три года Брэммель дѣлается капитаномъ. Внезапно его полкъ переводятъ въ Манчестеръ, и только изъ-за этого самый молодой капитанъ самаго блестящаго въ арміи полка бросаетъ службу. Онъ говоритъ принцу Уэльскому, что не хочетъ удаляться отъ него. Это было любезнѣе, чѣмъ если бы онъ упомянулъ о Лондонѣ; ибо главнымъ образомъ его удерживалъ Лондонъ. Тамъ его слава родилась; ея родиной были гостиныя, гдѣ богатство, праздность и высшій предѣлъ цивилизаціи производятъ ту очаровательную принужденность, которая заступила здѣсь мѣсто природы. Перлъ Дэндизма, заброшенный въ Манчестеръ, городъ фабрикъ, это столь же чудовищно, какъ Ривароль, очутившійся въ Гамбургѣ.

Брэммель спасъ будущность своей славы: онъ остался въ Лондонѣ. Онъ поселился на Честерфильдъ-Стриттъ, No 4, напротивъ Джорджа Сэльвина -- одного изъ тѣхъ свѣтилъ моды, которыхъ онъ затмилъ своимъ блескомъ. Его состояніе, довольно значительное, не было однако на уровнѣ его положенія въ обществѣ. Другіе, и ихъ было немало среди сыновей лордовъ и набобовъ, блистали пышностью, которая раздавила бы Брэммеля, если бы то, что не мыслитъ, смѣло раздавить то, что мыслитъ. Пышность Брэммеля была болѣе обдумана, чѣмъ блестяща; она была лишнимъ доказательствомъ вѣрности этого ума, предоставлявшаго дикарямъ носить яркіе цвѣта и высказавшаго позднѣе эту великую аксіому туалета: "Чтобы быть хорошо одѣтымъ, не надо носить одежду, бросающуюся въ глаза". У Бранана Брэммеля были выѣздныя лошади, великолѣпный поваръ и домашняя обстановка женщины-поэтессы. Онъ давалъ восхитительные обѣды, гдѣ общество было столь же изыскано, какъ и вина. Подобно людямъ своей страны и особенно своего времени {Въ то время пили всѣ, начиная отъ самыхъ занятыхъ до самыхъ праздныхъ, отъ lazzaroni гостиныхъ (Дэнди) до министровъ. "Пить, какъ Питтъ и Дэндасъ" стало пословицей. Когда пилъ Питтъ, великая душа, которую любовь къ Англіи наполняла, но не утоляла, то его томила жажда разнообразія. Люди сильные часто ищутъ перемѣнъ; но увы, не всегда природа идетъ имъ навстрѣчу.}, онъ любилъ пить до опьяненія. Лимфатическій и нервный, среди скуки празднаго англійскаго существованія, отъ чего Дэндизмъ спасаетъ лишь наполовину, онъ искалъ возбужденій той иной жизни, которая кроется на днѣ бокаловъ, которая бьется живѣе и бываетъ полна звуковъ и ослѣпительнаго свѣта. Но и тутъ, даже занеся ногу надъ головокружительной бездною опьяненія, онъ оставался господиномъ своихъ шутокъ и своей элегантности, подобно Шеридану, о которомъ всегда упоминаютъ, потому что всегда встрѣчаютъ на вершинѣ всѣхъ превосходствъ.