-- Неслыханное небрежение и невиданная подземная тюрьма! -- воскликнул с обычным легкомыслием маркиз де Гурд, -- истлевшая раздушенная фигурка, по прозванию Последний из маркизов, который мог, по-видимому, острить и смеяться за гробом и даже в гробу.
-- Откуда взялся этот ребенок? -- продолжал кавалер де Тарсис, помешивая нюхательный табак в черепаховой табакерке. -- Чей он был? Умер ли он естественною смертью? Был ли убит?.. Кто его убил?.. Узнать это было невозможно, и это заставляло делать вполголоса ужасные предположения.
-- Вы правы, кавалер, -- сказал я, затаивая еще глубже в своей душе то большее, что, как мне казалось, я знал. -- Это останется навеки тайной, о которой следует как можно больше молчать, пока о ней не перестанут говорить вовсе.
-- В самом деле, -- сказал он, -- есть только два человека, знающие действительно, в чем дело, но нет основания ожидать, чтобы они захотели предать его гласности. -- Он криво усмехнулся. -- Один из них -- Мармор де Каркоэль, уехавший в Индию с чемоданами, набитыми нашим золотом, выигранным у нас... Другой...
-- Другой? -- спросил я с изумлением.
-- Ах, другой! -- вымолвил он, подмигнув, по его мнению, очень лукаво. -- За другого тоже нечего опасаться. Это духовник графини. Вы помните толстого аббата Трюдэна, которого, кстати сказать, недавно посвятили в епископы в Байи?
-- Кавалер, -- сказал я ему, пораженный светом, вдруг озарившим для меня эту скрытную по природе своей женщину, которую близорукий наблюдатель, подобный кавалеру де Тарсису, назвал бы притворщицей за то, что она с помощью непреклонной воли углубляла свои страсти и этим удесятеряла свое бурное счастье. -- Кавалер, вы ошибаетесь. Близость смерти не разомкнула замурованной души этой женщины, более достойной Италии XVI века, нежели наших дней. Графиня Дю-Трамблэ де Стассевиль умерла, как жила! Голос священника должен был разбиться об эту непроницаемую натуру, унесшую в могилу свою тайну. Если бы раскаяние побудило ее перелить эту тайну в сердце служителя вечного милосердия, то в жардиньерке ее гостиной ничего бы не нашли.
Рассказчик окончил обещанный роман, раскрыв перед нами из него только то, что знал, то есть внешние факты. Глубокое молчание свидетельствовало о волнении слушателей. Каждый был погружен в свои думы и дополнял той долей воображения, которою обладал, эту подлинную историю, лишь отдельные детали которой были отданы на суд слушателей. В Париже, где рассудок быстро выкидывает за окно всякую иллюзию, молчание слушателей после рассказанного в светском салоне есть несомненный и лестный признак успеха.
-- Какая милая оборотная сторона бывает у ваших партий в вист! -- промолвила баронесса де Сент-Альбэн, бывшая сама страстным игроком. -- Вы рассуждаете правильно. Разоблаченный вполовину, ваш вист производит большее впечатление, нежели если бы в нем были раскрыты все карты и обнаружена вся игра.
-- Это -- сказка действительности, -- изрек с важностью доктор.