-- И вы не навели справок? -- спросил он, словно говоря с подчиненным.
-- Не у кого было, ваше сиятельство, -- отвечал игрок. -- Там были только нищие; а священники, которые, быть может, разъяснили бы мне кое-что, служили обедню. К тому же я вспомнил, что буду иметь честь видеть вас сегодня вечером.
-- У меня будут сведения завтра, -- сказал посланник. И партия окончилась, не прерываемая восклицаниями; все игравшие были до того погружены в свои мысли, что делали ошибки, и никто не заметил внезапной бледности де Трессиньи, схватившего шляпу и ушедшего, не простясь.
На следующий день рано утром он был в Сальпетриере. Он вызвал капеллана, старого, доброго священника, ответившего ему на все расспросы относительно No 119, в который превратилась герцогиня Сиерра-Леоне. Несчастная умерла, как и предчувствовала. В отчаянной игре, затеянной ею, она схватила ужаснейшую болезнь. В несколько месяцев, по словам священника, она разложилась почти заживо... Один глаз вывалился у нее из орбиты и, словно крупная монета, упал к ее ногам... Другой вытек... Она умерла в нестерпимых муках, но геройски... Владея еще деньгами и драгоценностями, она завещала все свое имущество больным в той больнице, которая ее приютила, и приказала похоронить себя с пышностью.
-- Но в виде кары за свою беспорядочную жизнь, -- сказал старый священник, совсем не понимавший этой женщины, -- и движимая чувством раскаяния и смирения, она потребовала, чтобы на гробе и на могиле ее под титулом было написано, что она была... раскаявшаяся... проститутка... И еще, -- прибавил старый капеллан, обманутый исповедью женщины, -- в уничижении своем она не пожелала, чтобы прибавили слово "раскаявшаяся"...
Трессиньи горько усмехнулся словам простодушного священника, но не нарушил иллюзии наивной души. Ибо он знал, что герцогиня не раскаялась и что трогательное уничижение ее было продолжением ее мести -- за гробом!