При этих словах игроки положили перед собою на стол свои карты и в замешательстве глядели на говорившего с посланником.
-- Да, да! -- сказал игрок, наслаждаясь произведенным эффектом. -- Я был там сегодня утром и, услыхав сквозь церковные стены величественные раскаты духовной музыки, вошел в церковь, столь непривычную к таким пышностям... Я словно с неба упал, когда вошел в дверь, задрапированную черным сукном, усеянным гербами, и увидел ослепительнейший катафалк. Церковь была почти пуста. На местах для бедных сидело несколько нищих; кое-где виднелись женщины из числа призреваемых в госпитале, по крайней мере, из тех, что не сошли еще с ума и могли стоять на ногах. Удивленный публикою, окружавшей такой катафалк, я подошел к нему ближе и прочел на нем крупными серебряными буквами по черному фону надпись, которую я, клянусь, списал, движимый изумлением и опасением забыть ее:
Здесь покоится
Санция-Флоринда-Концепсионе
де Турре-Кремата
герцогиня д'Аркос де Сиерра-Леоне,
раскаявшаяся проститутка,
скончавшаяся в больнице Сальпетриер...
Requist in pace! [Да упокоится с миром! (Лат.)]
Игроки позабыли про партию. Что касается посланника, то несмотря на то, что дипломат не должен ничему изумляться, как офицер ничего не должен пугаться, он почувствовал, что его изумление могло его скомпрометировать.