Трессиньи весь дрожал, внимая ужасной женщине. Его бросало в трепет от ее жестов, ее слов, ее лица, превращенного в лицо Горгоны: ему казалось, что вокруг ее головы он видит тех змей, которыми кишела ее грудь. Он начинал понимать слово "месть", так часто ею повторявшееся, горевшее у нее постоянно на устах!
-- Месть! -- повторила она. -- Вы понимаете теперь, что такое моя месть! О, я остановилась на ней, как из нескольких кинжалов останавливаются на том, который причинит наибольшие страдания, на зубчатом лезвии, которое должно вернее разодрать тело ненавистного существа. Убить этого человека просто, одним ударом, я не хотела. Разве он поразил Васконселлоса шпагой, как подобает дворянину? Нет! Он предоставил убить его слугам. Он приказал бросить его сердце собакам, а тело, быть может, на живодерню! Мне это неизвестно. Я этого никогда не могла узнать. Убить его за все это? Нет! Это чересчур милосердно, чересчур быстро! Нужно было нечто более медленное, более жестокое... К тому же герцог был храбр. Он не боялся смерти. Род Сиерра-Леоне пренебрегал ею во все времена. Но его непомерная гордость делала его трусливым, когда дело касалось бесчестья. Итак, надо было поразить и распять его в его гордости. Надо было обесчестить его имя, которым он так гордился. Хорошо! Я поклялась покрыть это имя самым ужасным позором, превратить его в грязь, в нечистоту, в помет! Для этого я стала тем, что я есть, -- публичною женщиной, остановившей вас сегодня на улице...
Последние слова она произнесла с горевшими глазами, радуясь меткому удару...
-- Но, -- сказал Трессиньи, -- знает ли герцог, что сталось с вами?..
-- Если он еще не знает, то когда-нибудь узнает, -- отвечала она со спокойствием женщины, все обдумавшей, все рассчитавшей и уверенной в будущем. -- Слух о том, что я делаю, может дойти до него со дня на день. Кто-нибудь из бывших здесь мужчин может бросить ему в глаза бесчестье его жены, и этого пятна ему уже не смыть; то был бы случай, а мне не хотелось бы предоставить мою месть на волю случая! Я решила умереть от моей мести, чтобы сделать ее еще вернее, моя смерть обеспечит и завершит ее.
Трессиньи был смущен непонятным смыслом этих слов; но она поспешила раскрыть перед ним их отвратительное значение.
-- Я хочу умереть, как умирают женщины, подобные мне, -- сказала она. -- Вспомните!.. В царствование Франциска I жил человек, пожелавший отправиться к падшим женщинам за ужасною и отвратительною болезнью, которую он передал жене, с тем чтобы заразить ею короля, любовницею которого была его жена, и таким образом отмстить обоим... Я поступлю не хуже его. В моей повседневной жизни легко может случиться, что в один прекрасный день яд разврата охватит проститутку, которая отправится разлагаться заживо и умирать в какой-либо презренной больнице! О! Тогда я буду отмщена! -- прибавила она в порыве ужасной надежды. -- Тогда герцог Сиерра-Леоне узнает, как жила и как умерла его супруга, герцогиня Сиерра-Леоне!
Трессиньи никогда не мог себе представить этой глубины мести, оставлявшей далеко за собою все то, что рассказывала по этому поводу история. Ни Италия XVI века, ни Корсика -- страны, прославившиеся своею непримиримостью, -- не являли примера такой обдуманной и ужасной комбинации, как план этой женщины, мстившей с помощью самой себя, своим телом, своей душой! Он был поражен этою высотою, ибо сила чувства, доведенная до этой точки, есть нечто высокое. Только это -- высота ада.
-- А если он этого и не узнает, -- продолжала она, -- то буду знать об этом, в конце концов, я! Я буду знать, как провожу ночи, как пью эту грязь, которая для меня -- нектар, ибо в ней -- мое мщение!.. Разве я не радуюсь ежесекундно, думая о том, кто я такая?.. Разве в ту минуту, когда я наношу бесчестье гордому герцогу, в глубине моего сознания не живет упоительная мысль о том, что я его позорю?
Разве я не представляю себе ясно все то, что он должен испытать, когда он узнает?.. Ах, в чувствах, подобных моему, есть свое безумие, но это-то безумие и составляет их счастье! Покидая Сиерра-Леоне, я захватила с собою портрет герцога, чтобы он видел, словно сам герцог, весь позор моей жизни! Сколько раз говорила я ему, как будто он мог меня слышать: "Гляди же! Гляди!" И когда в ваших объятиях меня охватывает ужас (ибо он охватывает меня всегда: я не могу свыкнуться с этой грязью!), прибежищем мне служит этот браслет. -- И она трагическим жестом подняла свою великолепную руку. -- Со мною всегда это огненное, сожигающее меня до мозга костей кольцо; никогда не снимаю его, несмотря на пытку носить его, чтобы никогда не забыть палача Эстебана, чтобы образ его поддерживал мое упоение мстительной ненависти, которое наивные и тщеславные люди принимают за полноту наслаждения, даваемого ими! Я не знаю, кто вы, но вы, несомненно, не первый встречный в толпе этих людей; а между тем всего минуту тому назад вы верили в то, что я еще человек, что во мне может дрожать хоть одна фибра; а во мне живет только одно желание -- жажда отмстить за Эстебана тому чудовищу, чей портрет вы видите! О, его изображение равносильно для меня удару шпор, которые арабский наездник вонзает в бока лошади, чтобы она летела через пустыню. Мне предстояло преодолеть еще большие пространства позора, и я вонзала в мое сердце этот ненавистный образ, чтобы лучше угождать вашим желаниям... Этот портрет словно сам герцог! Он видит нас своими нарисованными глазами!.. Как я понимаю те века, когда колдовали над человеком, пронзая его восковое изображение! Как понимаю я безумное счастье всадить нож в сердце изображения человека, которого жаждешь убить! В то время, когда я была еще религиозна, прежде чем полюбить Эстебана, заменившего мне Бога, я нуждалась в распятии, чтобы чаще вспоминать Распятого; и если бы вместо того, чтобы любить его, я его ненавидела бы, была бы нечестивою, то нуждалась бы в распятии для того, чтобы лучше богохульствовать и оскорблять Христа! Увы! -- прибавила она, меняя тон и переходя от самых горьких чувств к величайшей кротости и бесконечной грусти. -- У меня нет портрета Эстебана. Я вижу его только в моей душе... и это, к счастью, быть может, -- прибавила она. -- Если бы он был у меня перед глазами, он оживил бы мое несчастное сердце, заставил меня устыдиться недостойного унижения моей жизни. Я раскаялась бы, я не могла бы уже мстить за него!..