"Душами" называют в России рабов; каждый помещик обязан платить в казну подать со всякой живущей на его земле "души". А так как чиновничество, по Гоголю, в России чрезвычайно испорчено и казенные ревизии податных списков производятся редко, то часто случается, что помещикам, у которых умирают крестьяне, приходится платить за них подати, как за живых. И вот эти-то "души", мертвые в действительности, но числящиеся живыми в списках, и покупает, с весьма понятными намерениями, у всех, желающих ему продать их, Чичиков, бессовестный герой Гоголя. Расчет его ясен: пройдоха сделается собственником. Он будет владеть душами, которые, в глазах казны, существуют вплоть до новой ревизии, и, снабженный купчими крепостями, он будет под заклад этих фиктивных душ получать в ломбарде самые настоящие деньги. Такова честная торговля Чичикова; таков этот гнусный плут, которого печальный талант Гоголя пожелал наделить таким забавным ремеслом. Таков русский Жером Патюро в поисках общественного положения[5], которого автор, презентуя нам его визитную карточку, именует "коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым, разъезжающим по личным делам".
Итак, -- путешествия и приключения -- эпопея своего рода Скапена [6], обрисованного Гоголем как бессмертный русский тип, который "не может умереть и вечно останется жив", -- вот что составляет содержание "Мертвых душ". Конечно, можно допустить, что в целях высшей морали писатель, мизантропически настроенный или негодующий, берет плута в качестве героя своего произведения и раскрывает в нем ужасные злоумышления какого-либо Вотрена [7] или безмерно-комическую сущность какого-нибудь Панурга [8], но в этих случаях нужно обладать даром индивидуализации. Чичиков же для нас лишь повод, лишь старый способ развернуть перед нашим взором панораму общественного, религиозного, политического и чиновного быта в целой России. Совершенно очевидно, что автор и не помышлял о том, чтобы создать характер.
Чтобы быть личностью своеобразной, еще недостаточно быть вором, моющим руки французским мылом, носить сюртук рыжего цвета с искрой и сморкаться с большим шумом [9]. Все это вовсе не так смешно и оригинально. Как знать, может быть это считается глубоким в России? Возможно. Но мы, французы, слывущие самыми "легковесными" из европейцев, мы называем это поверхностным! Г. Шаррьер, как человек неглупый, благосклонен к писателю, которого он взялся перевести: он не задумываясь ставит "Мертвые души" на одну доску с "Жиль Блазом"; если это доставит удовольствие г. Шаррьеру, мы не будем возражать против такой точки зрения переводчика, потому что слава "Жиль Блаза", этого произведения, написанного, по словам одного очень тонкого и снисходительного ценителя, в кафе, между двумя партиями в домино, не из тех, которые противостоят времени. Она прошла... прошла как те ленты цвета "hortensias", которыми наши деды подвязывали свои ночные колпаки. Но если мы не заступаемся за "Жиль Блаза", мы не позволим в чем бы то ни было сравнивать русского сатирика, который силится быть злым, с нашим беспристрастным и могучим Бальзаком.
Герои гоголевского романа, все сплошь нелепые, совершенно заурядны вне этой своей глубочайшей тупости. Неженка Манилов, от которого не дождешься никакого живого, или хотя бы даже заносчивого слова, госпожа Коробочка, хвастун Ноздрев, скряга Плюшкин -- эти люди скорее дурных привычек, чем страстей, -- не могут быть поставлены в один ряд с великолепным многообразием характеров, которыми изобилует "Человеческая комедия", и которые очерчены так глубоко, что люди, перестающие видеть на известной глубине (жалкие слепцы!), уже не могут считать их правдоподобными. Г. Шаррьер склонен думать, что гоголевский Плюшкин убедительнее, чем скупцы Бальзака, -- этот легион типов, достойных Рембрандта или Шекспира: Жигоннэ, Грандэ или сам ужасающий Гобсек [10]. Приводимое им основание не более, чем отговорка филантропа-политика: "причина этой убедительности, -- говорит он, -- в том, что этот герой Гоголя имеет рабов": точно не создавал их и Гобсек, пробуждая в людях своим золотом необузданные страсти!
III
Но оставим великие имена и великие образцы. Оставим Сервантеса, Рабле, Ричардсона и Фильдинга, Мольера и Бальзака, и, если речь идет даже не о каком-нибудь Свифте, не будем напрягать слишком нашу дудочку переводчика, насвистывая в нее сопоставления менее громкие... Нельзя не признать в Гоголе некоторого таланта, но критика есть мерило, и она выполнила бы лишь половину своей задачи, сказав: "этот человек -- талантлив" или "у него таланта нет". Конечно, автор "Мертвых душ" по-своему талантлив, но это талант русский, самый может быть русский в его стране. У него есть и юмор и наблюдательность, это несомненно, но не настолько, чтобы иметь собственное лицо в том или другом отношениях. У него нет лица, он двулик. У него нет собственного облика, как нет его и у страны его, не имеющей ни одной черты, которая дала бы основание сказать: "вот! на этот раз вот она, Россия без примеси, девственная, чистая Россия, алмаз не граненый, но тем именно и ценный, что ни одно иностранное влияние не коснулось его!" Что ж! Какова страна, таков и человек. Подражательность -- истинное свойство России. В этом -- ее природа и, может быть, единственная и неизбывная ее оригинальность. Но чтобы подражать так, как это делает она, нужна поистине податливость тигра. Когда не являешься львом, не плохо быть хотя бы тигром. И чтобы обеспечить эту способность к подражанию, возникающую столь же легко, как и мгновенные вспышки молнии, русские нашли слово, которое не задевает всегда вздутую, полнокровную вену на их щеках, краснеющих от национального самолюбия. Они назвали ее: "русский космополитический стиль". И они правы: что может быть космополитичнее подражания? Ничто не бывает так по душе людям, как увидеть собственное изображение: они никогда не поверят, что можно узнать их и не притти от них в восторг!
Как ни хочется Гоголю быть только русским, как ни отбрыкивается он от влияния французского и немецкого, мысль его носит на себе следы и того и другого. Он получил свое образование из Жан-Поль-Рихтера и Вольтера. Этот мыслитель наполовину и с двойными реминисценциями хорошо знает, чего недостает России: он знает также, чего не достает и ему самому. Даже в его глазах Россия только тем и самобытна, что не имеет самобытности. Итак, русские бывают русскими только в тоске по родине или из тщеславия перед иностранцами? Он положительно утверждает это в своей "Авторской исповеди": "Странное дело! -- пишет он. -- Среди России я почти не увидел России.
Все люди, с которыми я встречался, большею частью любили поговорить о том, что делается в Европе, а не в России". Но именно то обстоятельство, которое заставляет его быть русским, отрицая, а не утверждая, препятствует ему быть изобретателем, подобно другим русским талантам, обладающим всеми достоинствами ума, кроме одного -- дара изобретения, творческой фантазии, единственной вещи, которая самоутверждается и которой нельзя подражать. Заимствованное "изобретение" -- не "изобретение", тогда как заимствованный стиль -- все же стиль. Впрочем, этот бедняк и сам вполне признается в своем убожестве: "Я никогда не выдумывал из головы", -- пишет он. И дальше: "Для того, чтобы творить, я нуждался в гораздо большем количестве материалов, чем кто-либо другой". И признавшись так в своей умственной скудости, он надевает нищую суму в своей "Переписке с друзьями", выпрашивая, чтобы закончить свою книгу, указаний и подробностей. Это тот способ творчества, который сам по себе должен был поставить его в подчиненное положение, так как вдохновение не нуждается в том, чтобы протягивать руку, если это рука таланта, или шляпу, которая больше руки, когда эта рука -- рука гения.
IV
Итак, вопреки разъяснениям и толкованиям г. Шаррьера Николай Гоголь, автор "Мертвых душ" -- не является писателем первого или второго типа. Это более или менее изощренный, более или менее проницательный, более или менее искусный подражатель, до некоторой степени подвергшийся европейским влияниям, которому, в силу всех этих причин, не достает самого главного в литературе качества -- искренности. У него нет искренности таланта. На чем же он, в таком случае, держится? Обладает ли он, по крайней мере, другим, более показным и необходимым достоинством, -- добросовестностью, которая позволила бы нам не сомневаться в правдивости и нравственной ценности его книги, направленной им против своей родины? Он сказал однажды Пушкину: "все мы слишком мало знаем Россию".