Но если вы, живописец русских нравов, не знаете ее, зачем же вы о ней говорите? Ваша ужасная книга о "Мертвых душах", в которой вы поносите все русские национальные и общественные устои, является дерзкой и поверхностной попыткой познакомиться с ними наощупь, или чистейшей нелепицей. И тем не менее именно за эту нелепицу Гоголь обвинен был в стремлении зажечь в России войну рабов.
Но что, в сущности, представлял собой этот литературный Спартак, как не русского писателя, читавшего Байрона и достаточно глубоко зараженного иронией английского поэта, притворявшегося в "Дон Жуане" и в своих политических стихотворениях якобинцем и карбонарием? Подражатель Байрона, подражатель Руссо, сочетающий мизантропию одного с мизантропией другого, комедиант, лгун, человек, выбитый из колеи, "бусенгот" [11], -- вот кто такой был Гоголь! Его бешеная страсть иронизировать, его стремление сделать посмешищем и опошлить свою страну, были опять-таки подражанием; в еще большей степени они были погоней за эффектом, который привел к тому, что его ужаснулся и от него пострадал сам автор.
Послушайте эту усталую жалобу: "Все русские читатели, -- пишет Гоголь одному из друзей, -- убеждены, что целью моей жизни является издеваться над людьми и представлять их в карикатурном виде". Вскоре общество, уязвленное рядом карикатур, составляющих отдельные "песни" его поэмы о мертвых душах, чиновники этого чиновного Китая, -- о низостях, мелочности и ничтожестве которых он рассказал, глупая аристократия, женщины, духовенство, -- все поднялось против него. Ему стало страшно.
Он заболел, опустился, потом отправился в путешествие, чтобы вновь превратиться в русского, чтобы воссоединиться со своей родиной и лучше судить о ней. И он уехал, этот странный паломник, в Святую землю. Однако, в этом он не подражал Шатобриану. Он хотел из этой своей поездки в Иерусалим сделать своего рода защиту от злопамятства духовенства, так как в глазах петербургского общества, равно предающегося моде и религиозному мистицизму, человек, возвращающийся из Иерусалима, имеет некоторое очарование.
Но эти чары не действуют на смерть: путевые издержки, предусмотрительное заигрывание с религией, -- всё оказалось бесполезным. Гоголь вернулся в Россию только для того, чтобы умереть. Это случилось в 1848 году [12]. Ему еще не было сорока трех лет...
Жалкая жизнь, жалкий конец, еще более жалкая книга! "Мертвые души", чем бы они ни были: ложью или правдой, велики только своим размером большого произведения. И если когда-нибудь капризнице Славе и вздумается прополоскать себе горло этими двумя слогами его имени: Го-голь, то его "Мертвые души", эта длинная поэма в прозе, сделает менее чести ее автору, чем иная из его маленьких поэм или повестей, например, "Тарас Бульба", о которой сравнительно мало говорят.
Гоголь писал и для театра. Он является автором политической комедии под заглавием "Ревизор", в которой нет ни драматических положений, ни какого-либо воображения, но лишь одна язвительность; но только эта язвительность не веселит. В общем, Гоголь может быть вовсе не был сатириком, но лишь хотел им быть; этими большими притязаниями он убил в себе небольшой, но приятный талант, уже получивший некоторое развитие.
В этом было его несчастье, от которого не утешает и то что он написал книгу толще, чем у других русских, отличающихся, как кажется, коротким дыханием. Две части этой книги появились в различное время; первая из них наиболее любопытна, так как в ней сатирик еще не помышляет об отступлении: он сжигает свои корабли: во второй же он как бы чинит свой челн для обратной дороги. О, если бы он не умер, он возвратился бы! Вместо того, чтобы обрушиваться со своей высоты и хлестать по всему, что из России делает Россию, Гоголь во второй части "Мертвых душ" спускает рукава, педантствует, делается практиком, и сатирик исчезает за утопистом. Автор становится ужасающе скучным. До того он был только несносным.
Он становится несносным, как мы уже сказали, и по выбору сюжета, и по манере его изложения, по однообразию вечно одних и тех же острот, несносным по вульгарности своих наблюдений, никогда не возвышающихся над обычным уровнем, несмотря на то, что во второй части "Мертвых душ" он попытался изобразить не только бестолковых болтунов и идиотов; он становится невыносимым, наконец, и в своих описаниях природы, которая могла бы позволить, по крайней мере, отдохнуть от этого недостойного общества кретинов разных мастей, среди которого он заставляет нас жить; природу описывает он с помощью одного и того же приема: сравнением серьезного предмета с первым пришедшим на ум объектом цивилизации. Например: "Пруд, покрытый зеленью (цвета бильярдного сукна)..." "День был не то ясный, не то мрачный, а какого-то светлосерого цвета, какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат." Так поступает он всегда, на протяжении девятнадцати песен своей поэмы, удручающей общими местами, которая доказала бы, если Гоголь изображал правдиво и точно, что Россия действительно колосс, но колосс тупости и пошлости.
Перевод М. О. Гонтаевой.