Старикъ былъ слишкомъ взволнованъ и не могъ продолжать. Слезы выступили на его блѣдныхъ глазахъ. Наконецъ, онъ глубоко перевелъ духъ и продолжалъ:
-- И съ горы надъ дремлющимъ городомъ загремѣло: "Богъ наша крѣпость!". А мы бросились другъ другу на шею и расплакались.
-- Чудесно!-- пробормоталъ художникъ Круммъ.
Остальные молчали. Леге отошелъ въ сторону. Онъ не любилъ споровъ. Только инвалидъ Рифлеръ долго моталъ головой. Потомъ сказалъ: -- Еретики! Здорово вамъ, должно быть, досталось!
-- Ахъ, Боже мой,-- отвѣтилъ Матіасъ упавшимъ голосомъ и съ потускнѣвшими глазами.-- Никто ужъ не зналъ стараго хорала; онъ былъ настолько позабытъ, что люди говорили: "Новая пѣснь. Очень, очень красивая, такая торжественная, величавая и молитвенная". Комендантъ спросилъ про новую пѣснь, и почему этотъ валъ былъ вложенъ вопреки крѣпостному приказу, устанавливавшему выборъ и порядокъ музыкальныхъ номеровъ. Тогда Шпангенмахеръ сказалъ, ему, что "Пастушье Горе" испортилось, онъ нашелъ старый валъ съ неизвѣстной пьесой, но во время игры валъ совсѣмъ развалился. И это была правда. Слишкомъ ужъ его источили черви.
-- Печально, что никто не зналъ этой геройской пѣсни,-- сказалъ старый бунтарь Круммъ.
-- Нѣтъ, кое-кто все-таки зналъ. Молодой Вейгандъ разсказывалъ мнѣ, что онъ шелъ съ своимъ пріятелемъ Лорберомъ по площади. Бейгандъ, какъ разъ бранился, что на главной городской площади трава растетъ между камнями мостовой, а Лорберъ отвѣтилъ:. "Радуйся этому. Каждая былинка -- Божье дитя. Какъ пріятно видѣть эти маленькія зеленыя созданія въ сѣромъ городѣ". Тутъ съ крѣпости вдругъ загремѣлъ крикъ органа, и когда зазвучали первые такты хорала, Лорберъ поблѣднѣлъ, какъ мертвецъ, и замеръ на мѣстѣ.-- Что съ тобой?-- спросилъ Вейгандъ.-- "Кажется, начинается Страшный Судъ,-- сказалъ Лорберъ дрожащимъ голосомъ.-- "Слышишь?" -- они стояли одни на площади, Лорберъ обнажилъ голову, и глаза его съ ужасомъ устремились вверхъ, къ тому мѣсту крѣпостныхъ бастіоновъ, гдѣ находился органъ. Кругомъ все было тихо, городъ продолжалъ спать, какъ спитъ и понынѣ.
-- Спитъ? Ты думаешь?-- спросилъ инвалидъ.-- А ты забылъ, какой шумъ поднялся изъ-за конкордата съ папскимъ престоломъ? Развѣ наши горожане своими протестами, демонстраціями и кошачьими концертами не содѣйствовали тому, что конкордатъ былъ, расторгнутъ?
-- Такія событія моимъ каноникамъ не часто приходится переживать!-- со вздохомъ проговорилъ Леге.
Маленькій, толстый Круммъ злобно засмѣялся.-- Да, это правда,-- сказалъ онъ.-- Въ эти годы, огромной тяжестью придавившіе всѣ свободные умы, выросло совсѣмъ новое поколѣніе. Ахъ, когда я сравниваю поколѣнія, вызвавшія сорокъ восьмой и шестидесятые годы, то вижу, лучшими были тѣ, что выросли подъ гнетомъ. Какіе студенты! Сколько идеаловъ! Ты этого не замѣчалъ, Матіасъ?