Изъ своихъ оконъ онъ видѣлъ кусочекъ неба, и только высоко надъ крышами передъ окномъ какой то мастерской виднѣлась деревянная крыша, увитая дикимъ виноградомъ; ползучіе лапчатые листья его были единственной зеленью, ласкавшей глазъ Георга, Впрочемъ, нѣтъ! По карнизу другой крыши росла трава. Но она оживала только весной. Сѣмена занесъ вѣтеръ или птица изъ далекаго міра, и они нашли здѣсь достаточно пыли для своихъ корешковъ. Но какъ только блѣдныя былинки немножко выростали, корешки упирались въ желѣзо, и былинки умирали. Онѣ блѣднѣли и сохли, въ то время, какъ вдали миріады ихъ братьевъ и сестеръ колыхались на безконечныхъ, не умирающихъ лугахъ.
И, глядя на эти былинки, Георгу становилось еще тоскливѣе. Отчего онъ не сдѣлался ничѣмъ инымъ, а только музыкантомъ, какихъ тысячи? Быть музыкантомъ, безъ обитрнаго круга дѣятельности, хорошо, пока молодъ. А теперь веселые юные годы миновали. Ему было тридцать три, потомъ тридцать четыре года. Теперь уже нельзя было бродить по свѣту со скрипкой и жить день за днемъ. Скоро ему стукнетъ сорокъ лѣтъ. И наступятъ годы, которые хороши только тогда, когда они полны творчества и созиданія, иначе слишкомъ становится чувствительно, какъ много отнимаетъ каждый день.
-- Что мнѣ дѣлать? -- съ тоской восклицалъ онъ.-- Вернуться на родину? Весь остатокъ дней бытъ второстепеннымъ скрипачемъ. повинующимся палочкѣ какого-нибудь провинціальнаго дирижера. Для чего я живу? Для кого?
По вечерамъ онъ утѣшался твореніями великихъ мастеровъ и часто принималъ участіе въ серьезныхъ концертахъ. Когда ему приходилось играть въ опереткахъ, онъ наверстывалъ потомъ на другомъ. Въ Вѣнѣ во многихъ дворянскихъ семействахъ устраиваются большіе музыкальные вечера, и Гиммельмейеръ познакомилъ Георга съ двумя старыми холостяками, каждую недѣлю устраивавшими такіе вечера, на которыхъ очень рѣдко бывали приглашенные. Они играли почти только для себя, глубоко растроганные, сосредоточенные, и только чудесныя, старинныя произведенія; каждый разъ кто-нибудь изъ нихъ выискивалъ какого-либо стариннаго музыканта: они отыскивали имена, неизвѣстныя никому въ мірѣ, и таланты, достойные вѣчности. И всѣ трое горячились и увлекались этой извлеченной на свѣтъ красотой забытыхъ твореній.
Внѣ этихъ вечеровъ Георгъ не жилъ, а лишь пассивно переносилъ жизнь. И только, когда пасторъ написалъ ему, что ему удалось купить участокъ, прилегавшій къ имѣнію Тавернари, Георгъ нѣсколько оживился.
"Покупайте еще,-- писалъ онъ.-- Окружите кольцомъ моихъ участковъ рай, доставившійся славянину. Раздайте ихъ нѣмецкимъ арендаторамъ. Я достаточно зарабатываю здѣсь, и если аренда дастъ мнѣ хотя бы одинъ процентъ, я буду счастливъ. Вы скажете, что это манія, безуміе. Но, можетъ быть, мой центръ тяжести медленно перемѣстится опять въ любимую страну, и когда-нибудь перетянетъ туда и меня самого".
Но пасторъ и не думалъ отговаривать. Его трогала привязанность Георга, и онъ усердно скупалъ для него то тутъ, то тамъ, возлѣ границы утраченной родины Георга, участки чудной и такой дешевой земли.
Вѣнскимъ красавицамъ Георгъ нравился гораздо меньше, чѣмъ провинціальнымъ дѣвушкамъ. Однажды пріятели пригласили на свой вечеръ и дамъ, и Георгъ познакомился съ племянницей одного изъ нихъ. Это была высокая, красивая, скромная дѣвушка съ бѣлокурыми косами, обвивавшими ея голову, какъ у крестьянки. Такъ какъ она жила въ Нейштадгѣ, Георгъ спросилъ, знаетъ ли она Ирену и маленькую Луизу, и оказалось, что они сосѣди, и Анжелика -- такъ звали дѣвушку -- каждый день играетъ съ Луизой, причесываетъ ее и возится съ ней, какъ съ хорошенькой куколкой.
Анжелика очень понравилась Георгу, потому что ни о чемъ не говорила, кромѣ какъ о хозяйствѣ и о дѣтяхъ; изъ всего остального ее интересовала только музыка. Фантазіи въ ней не было никакой. Когда Георгъ спросилъ ее, не скучаетъ ли она по кипучей жизни столицы, она отвѣтила своимъ медлительнымъ, глубокимъ и пріятнымъ голосомъ: "О, да, музыка тамъ гораздо лучше, и въ кондитерскихъ конфекты и пирожныя вкуснѣе. Такъ, недѣли двѣ въ году я съ удовольствіемъ проводила бы въ городѣ.
-- Значитъ, музыка и торты для васъ самыя высшія блага?-- смѣясь опросилъ Георгъ.