-- Ахъ, какъ мнѣ грустно, когда я думаю о временахъ нашихъ артистическихъ поѣздокъ по Южной Штиріи,-- сказалъ Георгъ.-- Какъ насъ тогда любили люди. Какой полезной и вольной была наша жизнь! И какое чудесное было время! У меня была прекрасная Бабетта, у тебя -- прелестная Ирена, и по ночамъ надъ рѣкой шумѣли лѣса. А теперь я точно заблудился, какъ будто здѣсь не жизнь, какъ будто чистая, настоящая, полная жизнь, къ которой Богъ всего ближе, возможна только среди тѣхъ виноградниковъ, въ растительной тишинѣ, при широко отверстыхъ чувствахъ.
-- Да,-- задумчиво промолвилъ Гиммельмейеръ.-- Тамъ дѣйствительно чувствуешь себя совсѣмъ по-особенному. Въ серебристолазурной дали тѣхъ высотъ царитъ дѣйствительно какое то ощущеніе вѣчности, невыразимый сердечный покой.
И онъ тихонько издалъ звукъ, напоминавшій шелестъ вѣтра въ древесныхъ кронахъ, и быстро застучалъ палкой о ножку стола, подражая стуку вѣтряныхъ мельницъ.
-- Перестань,-- воскликнулъ Георгъ,-- а то я зареву!
Гиммельмейеръ засмѣялся.
Тоска закралась въ сердце Георга, и въ потребности уцѣпиться гдѣ-нибудь за родную землю, если ужъ не врости въ нее, какъ дерево, корнями, то хотъ повиснуть надъ ней, калъ плющъ, онъ написалъ письмо своему знакомому евангелическому священнику.
"Я изнываю отъ тоски по родинѣ. Я долженъ имѣть утѣшеніе, что хоть крошечный кусочекъ штирскихъ виноградниковъ принадлежитъ мнѣ, пусть даже я никогда не увижу его. Поищите, дорогой другъ, разспросите, нельзя ли гдѣ-нибудь у границы имѣнія покойнаго Тавернари купить маленькій домикъ виноградаря или крестьянскій участокъ.
"Я долженъ имѣть что-нибудь, что связывало бы меня съ этой страной. Здѣсь я чувствую себя безъ почвы. Я не растворяюсь и не растворюсь въ желудкѣ столицы; массовый звѣрь не проглатываетъ меня и не выпускаетъ; онъ держитъ меня въ зубахъ, и я борюсь и страдаю. Боже мой, а другіе смѣются тамъ, гдѣ я умираю.
"Купите для меня кусочекъ штирской земли тамъ, гдѣ чувствуется дыханіе Средиземнаго моря, маленькій клочокъ, чтобы на немъ можно было со временемъ похоронить меня. Я такъ тоскую по аромату виноградныхъ лозъ".
Итакъ, Георгъ былъ недоволенъ среди этой веселой жизни, прекрасныхъ женщинъ, пышныхъ нарядовъ и джентльменовъ въ свѣтложелтыхъ ботинкахъ, англійскихъ брюкахъ и дорогихъ соломенныхъ шляпахъ; всѣ они жили только для себя и ни для кого и чего больше, тогда какъ на югѣ просыпающееся славянство грозило поглотить нѣмецкую культуру. Тоска по родинѣ терзала его сердце.