-- Вотъ видите,-- обрадованно сказала она,-- вы плохого мнѣнія о постоянствѣ артистовъ. Я -- тоже. И если бы Георгъ былъ безумно увлеченъ мною, тогда, дѣйствительно, было бы плохо. Вы отзываетесь съ похвалой объ его умѣ, образованности. Послушайте, да я очень рада, что понравилась ему именно благодаря тѣмъ моимъ качествамъ, о которыхъ вы упомянули. Значитъ, чувство его будетъ прочно.
Когда Анжелика разсказала Георгу о своей бесѣдѣ съ Гиммельмейеромъ, Георгъ такъ разсердился, что сталъ избѣгать его и даже, чтобы по возможности не встрѣчаться съ нимъ, отказался отъ своего мѣста въ театрѣ и переѣхалъ въ городокъ, гдѣ жила Анжелика. Вскорѣ онъ открылъ тамъ музыкальную школу.
Черезъ годъ они женились, поселились въ маленькомъ, уютномъ домикѣ, перевезли старую мебель Тавернари и зажили тихой, спокойной жизнью. Старинные большіе часы тикали въ тактъ ровной походкѣ Анжелики, широкія кресла ласково принимали въ свои объятія ея стройную рослую фигуру, на старомъ клавесинѣ молодые супруги играли въ четыре руки Генделя, Баха, Гайдна и Моцарта и восхищались пѣвучимъ тономъ дѣдовскаго инструмента. Вокругъ круглаго стола въ столовой нерѣдко собирались родители учениковъ Георга, относившіеся къ нему съ сердечнымъ уваженіемъ. Только книжный шкафъ покойнаго Тавернари, съ толстыми томами философовъ, классиковъ и гуманистовъ, внушалъ Анжеликѣ боязливое почтеніе.
Музыка, жившая въ душѣ Георга со времени его пробужденія въ Бахерскихъ горахъ, не измѣнила ему и теперь. Преподаваніе его было полно свѣта и радости, и ученики были отъ него безъ ума. Они разсказывали дома, что новый учитель читаетъ имъ цѣлыя лекціи о музыкѣ и о другихъ искусствахъ, и многіе изъ родителей обратились къ Георгу съ просьбой преподавать ихъ дѣтямъ литературу, такъ что вскорѣ у Георга, помимо музыкальныхъ классовъ, образовалось нѣчто вродѣ античной академіи. Только теперь, въ срединѣ четвертаго десятка, онъ понялъ, какъ отрадно было Гиммельмейеру общеніе съ нимъ и его обожаніе. И то самое, чему его научилъ Гиммельмейеръ -- созерцанію, умѣнію проникаться всякимъ настроеніемъ, находить жизнь и интересъ въ самой незначительной мелочи -- теперь привязывало къ нему и его учениковъ.
Однажды, когда школа стояла уже прочно и пользовалась отличной репутаціей, Георгъ встрѣтился съ Иреной, бывшей возлюбленной Гиммельмейера. Она была все еще хороша, и каріе глаза ея были такъ же ясны и ласковы, хотя утратили былой блескъ и задорность. Она сейчасъ же засыпала Георга разспросами и, подъ конецъ, сказала:
-- Вы непремѣнно должны взять въ ученицы мою дочь, милый Георгъ.
-- Да вѣдь вы сами отличная музыкантша,-- смѣясь, возразилъ Геортъ.
-- Ахъ, дѣло не въ одной музыкѣ,-- сказала она.-- Правда, у васъ его прекрасный ударъ, его увлекательный смычокъ, его чарующая кантилена. Но не это главное. Въ васъ живетъ и его душа. Его ученіе наложило печать даже на ваше лицо, и всѣ чувствуютъ, что отъ васъ исходятъ ясность, примиреніе и гармонія, что у васъ можно научиться счастью. Я знаю, что у васъ это отъ него, и хочу, чтобы, черезъ васъ, онъ продолжалъ жить въ моемъ ребенкѣ и далъ ему счастье.
-- Постойте-ка,-- задумчиво проговорилъ Георгъ,-- да сколько же лѣтъ вашей дѣвочкѣ?
-- Двѣнадцать.