Отрава одиночества первыхъ дѣтскихъ лѣтъ продолжала тяготѣть надъ Георгомъ и въ школѣ. Онъ относился къ товарищамъ съ недовѣрчивой враждебностью, и они платили ему тѣмъ же. Его влекло къ тихимъ и благовоспитаннымъ мальчикамъ, но и съ ними онъ не сближался, потому что мать всегда сама приводила и уводила его изъ школы.
Онъ велъ себя очень хорошо, прилежно училъ уроки и слушалъ учителей, которые, въ противоположность своимъ коллегамъ изъ высшихъ учебныхъ заведеній, отличались почти всѣ добродушіемъ, уравновѣшенностью и здравымъ смысломъ.
Отъ товарищей онъ научился мало чему хорошему. Еще совсѣмъ маленькимъ мальчикомъ онъ, точно привлекаемый магическими чарами, стремился къ дурному и запретному; онъ не любилъ его, но но занимало и мучило его. Теперь, воспитанный въ цѣломудренной чистотѣ, мальчикъ впервые услышалъ грубыя откровенныя выраженія, преисполнившія его содроганіемъ, и все время возвращался къ нимъ, какъ трогаютъ больной, шатающійся зубъ, несмотря на боль.
Однажды онъ не выдержалъ. Онъ написалъ всѣ дурныя слова на бумагѣ и бросилъ ее подъ скамейку. Ему стало легче, онъ словцо подѣлился своей тайной. Но сидѣвшій сзади него мальчикъ поднялъ бумажку и отнесъ учителю; указавъ на Боценгардта.
Въ любой средней школѣ, навѣрное, построили бы цѣлую психологическую теорію объ испорченности маленькаго Боценгардта, преступленіе было бы признано ужаснымъ, а вліяніе Георга на товарищей пагубнымъ. Но добрый учитель Кнаппичъ былъ человѣкъ и отнюдь не чудовище своей профессіи. Правда, онъ очень ужасался хаосу, царившему въ душѣ Георга, бранилъ его, поставилъ къ стѣнѣ, написалъ его матери грозное письмо, и въ заключеніе отправилъ къ пастору для внушенія. Кроткій священникъ быстро довелъ мальчика до слезъ и удовольствовался этимъ, сказавъ:
-- Раскайся хорошенько, дитя мое, тогда Господь проститъ тебя.
Нѣкоторое время учителя усердно наблюдали за любителемъ неприличныхъ выраженій, но такъ какъ рецидивовъ болѣе не случалось, они правильно рѣшили, что молчаливый мальчикъ хотѣлъ этимъ необычайнымъ способомъ избавиться отъ первой грязи жизни.
Два или три года Георгъ провелъ совершенно спокойно. Потомъ искуситель снова посѣтилъ его. На этотъ разъ въ маленькомъ мальчикѣ проснулся ужасъ земли, смерть въ образѣ чувственности. Такъ, рано, такъ смутно, но это была она.
Какъ всѣ проступки и уклоненія Георга, и этотъ случай совпалъ съ весной.
На Дровяной площади жилъ его старый внучатный дядя, Эбергардъ Вонзидлеръ. Онъ былъ историческій живописецъ -- по тѣмъ временамъ почетное званіе въ области его искусства.