-- Это позоръ, и я этого не потерплю,-- упрямо повторила тетка.
-- Тогда я попробую въ саду у зятя,-- со вздохомъ сказалъ художникъ.-- Но попробовать я долженъ. Господи, Боже мой! Вотъ уже полторы тысячи лѣтъ, какъ серебристое, свѣтозарное, трепетное человѣческое тѣло не писали при свѣтѣ вольнаго солнца, и я долженъ умереть, не испытавъ этого счастья! Я буду писать въ саду у пограничной межи.
-- Такъ! Чтобы глупые мужики направо и налѣво разсказывали, какая свинья старикашка Вонзидлеръ!-- съ испугомъ вскричала тетка -- Нѣтъ, ужъ лучше малюй въ саду, на моихъ глазахъ. Тогда я буду хоть знать, что ты только пишешь, а не продѣлываешь ничего другого, старый ты грѣховодникъ!
-- Да Господь съ тобой!
-- Ну, ну, я вѣдь порядкомъ понаслушалась о томъ, какъ вы отличались съ твоимъ дружкомъ Круммомъ въ послѣдній разъ, когда были въ Италіи.
Дядя промолчалъ. Георгъ не понялъ, о чемъ идетъ рѣчь, и, какъ всегда, приписалъ ихъ словамъ совершенно фантастическій смыслъ: онъ рѣшилъ, что какой то дѣвушкѣ хотятъ содрать кожу, чтобы выбѣлить ее въ саду.
Когда на слѣдующій день онъ, мучимый любопытствомъ, прибѣжалъ къ дядѣ, онъ не засталъ тетку на ея обычномъ мѣстѣ у окна, выходившаго на площадь, и это было очень странно, потому что никогда ничего подобнаго не случалось. Но въ задней комнатѣ, куда онъ пробрался, она стояла у окна. Она наклонилась такъ, что кринолинъ ея оттопырился, образовавъ глубокую пещеру, въ которую страшно было заглянуть. Такъ какъ тетка не видала и не слыхала его, а точно приросла къ окну, онъ догадался, что въ саду что-то происходитъ, потихоньку выбрался изъ комнаты, прокрался по коридору на чердакъ и прильнулъ къ слуховому окну.
Выглянувъ въ садъ, онъ увидѣлъ множество крокусовъ, тюльпановъ и гіацинтовъ, окруженныхъ гигантской квадратной стѣной конскихъ каштановъ. Они совершенно закрывали стѣны сосѣднихъ домовъ и затѣняли свѣтлый садъ, сіявшій подъ высокимъ полуденнымъ солнцемъ, какъ заколдованный островъ.
Внизу, въ яркомъ солнечномъ свѣтѣ, подъ большимъ художническимъ зонтомъ, среди тюльпановъ и крокусовъ, ютился у мольберта дядя и что-то рисовалъ. А передъ нимъ сидѣла женщина, спустившая съ себя все платье вплоть до низа живота. Одну обнаженную руку она положила подъ грудь, другую опустила на колѣни. Юное ослѣпительное, бѣлое тѣло рѣзко выдѣлялось на зелени газона и казалось такимъ необычайно сіяющимъ, такимъ воздушнымъ и загадочно-манящимъ, какимъ его никогда не изображали на картинахъ. Правда, глубокія тѣни подъ каштанами представляли очень рѣзкій контрастъ, но знойный и пышный расцвѣтъ этого человѣческаго тѣла превосходилъ красу тюльпановъ, гіацинтовъ и каштановаго цвѣта. Какъ будто во всемъ этомъ маленькомъ міркѣ сами собой свѣтились только солнце и это нагое дѣвичье тѣло.
На картинѣ дяди, на фонѣ холодныхъ зеленыхъ тѣней, виднѣлось свѣтлое пятно, представлявшее контуры этого прелестнаго видѣнія. Серебристо-бѣлая голова почтеннаго старца, въ бархатной шитой бисеромъ шапочкѣ, поминутно поднималась, взглядывала и опускалась. Мальчику стало не по себѣ и даже засосало подъ ложечкой отъ предчувствій новыхъ ужасныхъ тайнъ.