Старикъ положилъ кисть на мольбертъ, повѣсилъ палитру, всталъ и подошелъ къ дѣвушкѣ, робко поднявшей на него глаза. Одинъ лепестокъ каштановаго цвѣта упалъ на нее и удержался на томъ мѣстѣ, гдѣ рука касалась ея молодой груди. Онъ нагнулся -- должно быть, онъ сдунулъ его, потому что дѣвушка не шевельнулась. Потомъ сказалъ:
-- Одѣнься и иди. Ты мнѣ больше не нужна.
Дѣвушка убѣжала, а старику долго стоялъ одинъ въ свѣтломъ зеленомъ саду и смотрѣлъ въ темную землю, изъ которой поднималось столько тюльпановъ, и которой онъ былъ уже больше сродни, чѣмъ эти тюльпаны. Каштаны усѣяли весь садъ нѣжнымъ бѣлорозовымъ сокровищемъ своихъ лепестковъ, а онъ все стоялъ, не замѣчая ласки ароматнаго вѣтерка и точно позабывъ объ этомъ чудесномъ мірѣ. Онъ былъ слишкомъ старъ, чтобы плакать, но лицо его было очень, очень печально.
Когда Георгъ вошелъ въ комнату, тетка какъ разъ спрашивала:
-- Ну, что же, старикъ, какъ дѣла?
-- Ахъ,-- вздохнулъ дядя,-- ничего не выходитъ. Солнечный свѣтъ слишкомъ ярокъ для моихъ старыхъ глазъ, и имъ больно смотрѣть на молодое тѣло. Я совсѣмъ ослѣпленъ! Да, да. Слишкомъ много солнца. Я не гожусь для новаго искусства.
-- Слава Богу,-- наконецъ-то ты это понялъ,-- сказала тетка.
А маленькій Георгъ недолго мучился ядомъ этого приключенія.
Онъ вывѣдалъ, что прелестная золотоволосая натурщица,-- дочь скрипичнаго мастера и живетъ на окраинѣ города. Однажды онъ убѣжалъ изъ школы и отравился на маленькую, почти деревенскую площадь, окруженную бѣдными домиками, и съ пылающимъ сердцемъ сталъ ждать дѣвушку у лавки ея отца.
Дѣвушка вышла, и онъ смотрѣлъ на ея прелестное лицо, обуреваемый невыразимыми чувствами. Она не обратила на него вниманія, хотя онъ бѣжалъ рядомъ съ ней. Страсть и злоба вспыхнули въ немъ, какъ въ молодомъ пѣтушкѣ, и онъ крикнулъ: -- Эй, ты! Голая Гретель!