Георгъ не отсталъ отъ него, пока не узналъ всего, что учитель могъ разсказать о вѣрованіяхъ кельтовъ и древнихъ альпійскихъ славянъ. Такъ какъ у каждаго народа было свое ученіе, но каждый народъ почиталъ свѣтъ, солнце и весну, какъ божество жизни, и каждая вѣра въ безсмертіе, какъ ночная бабочка, стремилась къ этому свѣту, то въ душѣ ребенка зародилось странное чувство. Дѣти думаютъ только образами, и потому дикія перелетныя птицы, съ призывными страстными криками, вечернее солнце и стремленіе къ западу и югу превратились для мальчика въ символы, къ которымъ онъ проникся какой-то суевѣрною любовью. Древніе вѣка, римскія находки и кельтическія гробницы, всѣ эти тайны мертвецовъ сосредоточивались на югѣ его родины, на благодатномъ югѣ, гдѣ столько солнца, гдѣ зима такъ коротка, а римскіе виноградники цвѣтутъ и понынѣ. Въ душѣ его загорѣлась неутомимая жажда къ этой странѣ, гдѣ, ему казалось, онъ долженъ стать ближе къ вѣчности и ея тайнамъ. Его неудержимо влекло на югъ... Самое германское, самое счастливое и самое несчастное стремленіе проснулось въ немъ съ необычайной силой.
По просьбѣ Тоса учитель повелъ мальчиковъ какъ-то въ воскресенье въ цейхгаузъ штирскихъ земскихъ чиновъ. Это дивная стальная пѣснь изъ страшной турецкой поры, гимнъ желѣзной пограничной странѣ, которая въ теченіе двухъ столѣтій удерживала мусульманъ и мадьяръ на порогѣ германской родины, и которая въ то время, какъ Италія взростила своихъ великихъ мастеровъ, а Германія -- Ганса Сакса, Лютера, Фауста, Гуттена, Дюрера, Гольбейна, и другихъ безсмертныхъ, вела тяжелую борьбу, и истекала кровью, окутанная дымомъ непрестанныхъ пожаровъ, для того, чтобы тѣ люди могли, въ блаженномъ покоѣ, творить, мыслить, стремиться и рисовать. Все это сказалъ имъ учитель и показалъ бывшее тутъ во множествѣ стальное оружіе, заглушавшее въ тѣ времена своимъ лязгомъ всякій нѣжный напѣвъ въ Штиріи.
Такъ необычайны были постоянныя бѣдствія страны, такъ неистовъ и непоколебимъ былъ воинственный духъ той жизни, что не могъ народиться ни одинъ мыслитель съ яснымъ, спокойнымъ и вдумчивымъ взглядомъ, не могло воспарить ни одно гармоническое сердце пѣвца, которые сохранили бы безконечное страданіе и борьбу тѣхъ вѣковъ, и передали бы ихъ, запечатлѣнныя красотой, для любовной памяти людей.
Ни одно слово, кромѣ безпорядочныхъ жалобныхъ криковъ перепуганныхъ лѣтописцевъ, ни одна геройская пѣснь, кромѣ боязливыхъ поговорокъ и присказокъ крестьянъ, не возвѣщаютъ нынѣ о величіи того времени и его несказанныхъ испытаніяхъ. Но древній домъ стоитъ въ Грацѣ и понынѣ, четыре огромныхъ, темныхъ зала его слѣдуютъ одинъ за другимъ, и въ нихъ мрачно тѣснятся другъ къ другу кольчуги къ кольчугамъ, мушкеты къ мушкетамъ, мечи къ мечамъ,-- больше тридцати тысячъ холодныхъ, безстрастныхъ свидѣтелей того, чѣмъ была нѣкогда могущественная Штирія для германскаго государства.
Нетронутымъ стоитъ огромный, мрачный, грозный цейхгаузъ, какимъ онъ возникъ въ пору упадка Ренессанса. Нетронутыми стоятъ безконечные ряды стальныхъ упрямыхъ норійскихъ клинковъ и панцырей, подъ которыми бились нѣмецкія сердца, безъ словъ и пѣсенъ отдавшія свою кровь за нѣмецкій народъ. Осиротѣвшія стальныя латы и вооруженіе мертваго войска стоятъ недвижимо и знаютъ, почему желѣзная область въ самую незабвенную эпоху нѣмецкаго народа не звенѣла пѣсней и не радовала глаза безсмертными формами и красками.
О, вы, тридцать тысячъ стальныхъ языковъ, ты, безгласный пѣвецъ горя, ты, мрачный, желѣзный домъ изъ самой бѣдственной поры, счастье, что ты сохранился до нашихъ дней! Свидѣтельство твое истиннѣе сладчайшей поэмы Гомера, пѣснь твоя мощнѣе фугъ великаго Баха, картины твои потрясаютъ сильнѣе Гольбейновской "Пляски Мертвецовъ"!
Молчи, молчи, но существуй и свидѣтельствуй о томъ, что желѣзное упорство Штиріи сокрушило духовную смерть Востока, и что народъ твоего времени былъ самымъ несчастнымъ и самымъ святымъ изъ всѣхъ германскихъ народовъ!
Вотъ, какія мысли возбудилъ учитель въ мальчикахъ, и когда онъ сказалъ: "Этотъ домъ былъ бы славой государства, еслибъ находился въ Нюренбергѣ или Данцигѣ; но здѣсь онъ безмолвствуетъ и ждетъ, пока не найдетъ своего глашатая",-- сердца ихъ содрогнулись въ трепетномъ восторгѣ, хотя они и не могли бы сказать, почему. Они чувствовали только, что живутъ для того, чтобы, выросши, совершить что-то, корни чего находятся здѣсь, въ этомъ домѣ протеста.
-----
Георгъ долго взволнованно бродилъ по городу: какъ, кому сказать то, что жило въ немъ? Вдругъ онъ вспомнилъ: "Сынъ Наполеона! Онъ одинъ можетъ сказать, что мнѣ дѣлать!"