И онъ побѣжалъ къ художнику Крумму, уже нѣсколько лѣтъ страдавшему тяжкой болѣзнью.
-- Господинъ Круммъ,-- крикнулъ онъ блѣдному старику, уныло сидѣвшему въ больничномъ креслѣ.-- Господинъ Круммъ, я видѣлъ цейхгаузъ. Я хочу... я хотѣлъ бы... я долженъ воевать!
-- Вотъ какъ!-- печально улыбнулся старикъ.-- Зачѣмъ?
-- Чтобы прославить Штирію. Никто не знаетъ, кто мы. Или я побѣгу ко всѣмъ людямъ и скажу имъ, кто мы, и что мы должны гордиться. Развѣ вы никогда не видали этого дома, полнаго оружія?
-- Видѣлъ, дитя мое.
-- И вамъ никогда не хотѣлось сражаться этимъ оружіемъ?
-- Мое оружіе было другое, дитя мое.
-- Какое же?
-- Подойди сюда. Твои глаза горятъ. О, мальчикъ, неужели и тебя жжетъ то, что нѣкогда терзало меня? Подойди ближе, мнѣ трудно говорить, но я хочу дать тебѣ совѣтъ, совѣтъ разбитаго, конченнаго человѣка. Видишь ли: когда то я хотѣлъ быть художникомъ, великимъ, знаменитымъ на весь міръ, самымъ первымъ, какъ... какъ...
-- Какъ Наполеонъ,-- вырвалось у мальчика. Онъ испугался.