Георгъ молча скомкалъ листъ и бросилъ его въ лицо своему врагу.
Славянина не любили, и ученики подняли радостный шумъ. Учитель выбѣжалъ изъ класса, а Георга посадили въ карцеръ и черезъ нѣсколько дней исключили.
Пріѣхавъ въ родной городъ, Георгъ узналъ, что въ этотъ день должны были состояться похороны его покровителя, генерала Бенедека.
По желанію покойнаго, похороны были самыя скромныя, но весь гарнизонъ провожалъ злополучнаго героя. Печально вспоминалъ Георгъ блестящія генеральскія похороны, за которыми онъ, бывало, бѣжалъ въ дѣтствѣ. Онъ видѣлъ, какъ, одного за другимъ, хоронили здѣсь представителей старой Австріи, пока стойкое поколѣніе тѣхъ, что вѣрили въ свою родину, не вымерли съ этимъ послѣднимъ, въ рукахъ котораго сломился государственный мечъ. Выросло новое поколѣніе, не вѣрившее ни въ Австрію, ни въ себя: сломленный народъ. А за тѣломъ послѣдняго героя шло пять тысячъ солдатъ, въ простыхъ мундирахъ, безъ ружей, вольнымъ шагомъ. Огромный, но очень странный кортежъ, и тихій, тихій. Безъ пышности, безъ музыки.
-----
Наконецъ, Георгъ сдѣлался охотникомъ и въ волю могъ наслаждаться лѣсомъ и одиночествомъ. Онъ поступилъ въ качествѣ практиканта къ одному магнату, скупавшему огромные лѣса въ Бахерскихъ горахъ для своего стекляннаго завода. Настоящаго лѣсничаго при такомъ хищническомъ хозяйствѣ не было нужно. Георгъ руководилъ рубкой лѣса и долженъ былъ принимать мѣры къ охраненію дичи, такъ какъ хозяинъ его любилъ охоту.
Служба была не тяжелая. Онъ жилъ въ маленькой свѣтелкѣ въ роскошномъ барскомъ домѣ, отстоявшемъ въ получасѣ ходьбы отъ завода. Изрѣдка пріѣзжалъ владѣлецъ завода. Тогда Георга приглашали къ столу, и такъ какъ посѣщенія хозяина относились исключительно къ тетеревамъ и козулямъ, то Георгъ, подъ его руководствомъ, сдѣлался настоящимъ охотникомъ.
Въ первые годы Георгъ ежедневно уходилъ съ ружьемъ въ лѣсъ и жилъ, погруженный въ смутныя грезы. Въ суровыхъ условіяхъ жили заводскіе рабочіе, да и старый барскій домъ, построенный въ серьезномъ буржуазномъ стилѣ временъ императора Франца, стоялъ высоко въ горахъ, и широкій четырехугольникъ его смотрѣлъ на сѣверъ. Уже въ октябрѣ, когда виноградники въ близкой, совсѣмъ близкой странѣ виноградниковъ еще ликовали и пѣли, склоняясь надъ напитанными солнцемъ гроздьями, здѣсь выпадалъ снѣгъ, и этотъ снѣгъ лишь къ именинамъ Георга, въ концѣ апрѣля, превращался въ свѣтлые ручьи, разбѣгавшіеся по всѣмъ склонамъ къ катавшейся глубоко внизу рѣкѣ Драу, неся по дюжинѣ плавучихъ лѣсопиленъ на своихъ юныхъ хребтахъ.
Сосны и сосны, на далекое, безконечно далекое пространство, рѣдко человѣкъ! Лишь къ югу и востоку лежало нѣсколько богатыхъ крестьянскихъ усадебъ, владѣльцы которыхъ даже при восьмидесятилѣтнемъ оборотѣ лѣсорубочнаго хозяйства, ежегодно зарабатывали маленькое состояніе на продаваемомъ лѣсѣ.
Наверху бывали только лѣта и зима. Радостнаго красованія молодыхъ кустовъ, нѣжной листвы милыхъ, женственно свѣтлыхъ березъ, пушистыхъ вербъ, торопливой арміи полевыхъ цвѣтовъ, первыхъ изумительно легко порхающихъ по влюбленной синевѣ мотыльковъ -- ничего этого не было въ безконечныхъ сосновыхъ лѣсахъ. Не было и золотой, дарящей тяжелыми плодами осени. Міръ былъ или исчерна зеленъ или закованъ въ серебро. Въ этой мрачной дали Георгъ прожилъ три года; хорошій стрѣлокъ, зоркій охранитель лѣса, онъ былъ счастливь, когда ему удавалось свалить въ снѣгъ лисицу, гордъ, когда огненная и дымная полоска его ружья превращала въ мертвый, тяжело падающій на землю камень парящаго въ лазури ястреба, вечеромъ -- не чувствовалъ подъ собою ногъ отъ усталости. Тоска и порыванія въ неизвѣстную даль, такъ тревожившія его мать, умолкли; онъ былъ доволенъ, чувствуя себя царемъ этихъ горъ, и такъ какъ жизнь его и окружающій его міръ были такъ несказанно однотонны, то ежедневное выслѣживаніе дичи, видъ хищной птицы, удачный выстрѣлъ въ долго подстрекаемаго оленя казались ему настолько разнообразными и наполняющими жизнь, что онъ оставался ребенкомъ и не замѣчалъ, отъ постояннаго движенія и возбужденія, что сталъ уже юношей.