-- Ахъ,-- сказалъ онъ,-- подтибрить первый смертный грѣхъ омытой исповѣдью души, такой удачи мнѣ давно уже не выпадало!
-----
Но увы! Смѣнялись дни скорбнаго самоотреченія, и дни смѣющагося, немудраго веселья -- тоже. Потому что, когда они спустились къ югу, и холмы стали многочисленнѣе и привѣтливѣе, умножились прятавшіеся въ зелени маленькіе домики съ соломенными крышати, а уютныя помѣщичьи усадьбы съ вершины холмовъ возвѣстили о единственной въ мірѣ странѣ отдохновенія, и крылья вѣтряныхъ мельницъ застрекотали, какъ раннимъ утромъ стая скворцовъ на деревьяхъ, когда развернулся передъ ними залитый солнцемъ благословенный южно-штирскій край, -- тогда началось снова старое, забытое, никогда не умирающее нѣмецкое горе!
-- Послушайте, послушайте,-- съ бурной горестью воскликнулъ Георгъ,-- изъ этихъ уютныхъ домовъ звучитъ чужая рѣчь, а въ прелестныхъ усадьбахъ, изъ которыхъ многія раньше были нѣмецкими, царятъ теперь купецъ, адвокатъ, агентъ и чиновникъ, такъ называемая интеллигенція славянскаго народа, ненавидящая языкъ Гете, презирающая дыханіе нѣмецкой мысли и построившая свою жизнь безъ такихъ пустяковъ.
-- Ну, да,-- усмѣхнулся Гиммельмейеръ.-- Канта и Шопенгауера нигдѣ не читаютъ.
-- Славянскій зловонный потокъ, выступившій изъ загнившихъ каналовъ недовольства, поднялся уже до самыхъ нѣмецкихъ домиковъ, пріютившихся на холмахъ,-- жаловался Георгъ.-- Онъ отвоевалъ владѣніе и свободную жизнь, но не освященъ для глубокаго дыханія надъ пучинами нужды.
-- Ахъ, вы юный сумасбродъ,-- засмѣялся Гиммельмейеръ.-- Да развѣ ваши нѣмцы читаютъ Гете? Развѣ они свободны отъ ненависти? Развѣ они умѣютъ жить божественно легко и божественно глубоко? То, что вы здѣсь видите, не болѣе, не менѣе, какъ справедливый натискъ народовъ. Славяне отвоевываютъ свою область, на которой они сидѣли семьсотъ лѣтъ назадъ. Я не нахожу это пріятнымъ, но не нахожу и несправедливымъ. Завоеваніе -- всегда непріятная штука.
-- Завоеваніе!-- воскликнулъ Георгъ.-- Что значитъ это завоеваніе по сравненію съ нѣмецкимъ прогрессомъ, хотя бы за сто лѣтъ назадъ? Въ тѣ времена нѣмецъ пришелъ съ Библіей и съ Кольцомъ Нибелунговъ въ рукахъ. Съ пѣснями миннезингеровъ, со скрипкой, съ арфой и съ героическими преданіями. Но въ то же время онъ распахивалъ землю, осушалъ болота, строилъ бѣлоснѣжные замки и церкви, окружалъ города рвами и принесъ съ собой великое облегченіе, высшее существованіе, какъ Богъ! Сверху, съ самой вершины окрыленной жизни свободнаго человѣка, завоевалъ онъ эту землю, какъ архангелъ Михаилъ, обрушившійся съ облаковъ на дракона. А этотъ народъ ползетъ на насъ изъ пучинъ ядовитой зависти и снизу вонзаетъ намъ кинжалъ въ кишки. Мы, нѣмцы, на налоги, которыхъ платимъ въ двѣнадцать разъ больше, строимъ школы, гдѣ учатся наши враги. Ахъ, если бы могли укрѣпить за собой этотъ край, только этотъ штирскій край; вмѣстѣ съ южнымъ Тиролемъ, это единственный уголокъ юга, который вѣчная нѣмецкая тоска по жаркому солнцу сумѣла отвоевать себѣ. До синей Адріатики! Нѣтъ до Драу, хотя бы только до Драу!
-- А Цилли?-- спросилъ Гиммельмейеръ.-- А Лейбахъ? А Баннъ и Рудольфсвертъ и множество острововъ, о которые бьется славянскій потокъ, отрывая повсюду кусокъ за кускомъ?
-- Лейбахъ ужъ потерянъ и затопленъ, -- печально сказалъ Георгъ.-- Въ Цилли хотятъ строить славянскую гимназію. Тогда и тамъ появятся и заполнять города тѣ современные интеллигентные профессіоналы, которыхъ учатъ, что высшій порывъ жизни есть ненависть и зависть.,