Ни одинъ народъ не празднуетъ Пасху такъ торжественно, какъ жители Южной Штиріи, и здѣсь нѣмцы переняли отъ славянъ значительную долю ихъ обрядовъ и торжественнаго настроенія. Наивная чистота славянъ, ихъ благоговѣйное отношеніе къ празднику Свѣтлаго Воскресенія трогательны, какъ дѣтская любовь въ сказкахъ. И потому книга эта является осужденіемъ только тѣхъ славянъ, которые, называя себя образованными, на самомъ дѣлѣ не восприняли богатствъ нѣмецкаго духа, а стали чужды свѣтлымъ и дѣтски-непосредственнымъ чувствованіямъ своего родного народа. Поверхностное образованіе отчуждаетъ ихъ отъ богатой народной души, тогда какъ нѣмцы, наоборотъ, сами проникаются этимъ праздничнымъ настроеніемъ и радостно отдаются ему.
Пасха въ Цилли! Ивы и орѣшникъ окутаны золотистой дымкой, солнце словно дрожитъ отъ собственной святой красоты въ лазурномъ небѣ, нѣжная апрѣльская листва, какъ зеленыя облака, какъ зеленый ладанъ, курится надъ лѣсами, кончики вѣтокъ на еляхъ утыканы изумрудными свѣчками, горы содрогаются отъ восторга, серебряная лента рѣки тянется, какъ сверкающая змѣя, готовая сбросить кожу, и земли покрыта безчисленными цвѣтами, растущими только на известковой горной почвѣ.
Природа была полна невыразимой красоты, и людскія сердца трепетали отъ восхищенія этой красотой.
Никто не думалъ о злобной враждѣ послѣднихъ дней, крестьянинъ и купецъ весело обмѣнивались товарами, и послѣ ранней обѣдни по дорогамъ, какъ пестрыя бусы, тянулись вереницы повозокъ съ ярко разряженными мужчинами и женщинами, радостно направляющимися къ своимъ домамъ съ освящеными припасами для пасхальнаго стола.
Георгъ и Гиммельмейеръ съ Тавернари и Бабеттой шли въ гору къ маленькой церковкѣ, сквозь виноградники и рощи изъ вѣковыхъ серебростволыхъ каштановъ, мимо домковъ съ соломенными крышами и уютныхъ господскихъ усадебъ. А сзади изъ города непрерывно доносились веселые выстрѣлы и звонъ колоколовъ, весь лѣсъ ожилъ и игралъ рѣзвыми солнечными зайчиками.
Гиммельмейеръ опьянѣлъ отъ восторга, и радость его и Георга заражала и ихъ тихихъ спутниковъ, стараго Тавернари и его больную дочь.
Гиммельмейеръ, не зная, чѣмъ выразить свою радость, потихоньку подбрасывалъ встрѣчнымъ женщинамъ въ корзинки серебряныя монеты, и Бабетта, увлекшись его примѣромъ, взяла денегъ у отца и тоже незамѣтно опустила ихъ въ корзины нѣсколькимъ дѣвушкамъ.
Въ маленькомъ трактирчикѣ на горѣ, откуда открывался широкій, живописный видъ, они сѣли отдохнуть и роспили бутылку душистаго мѣстнаго вина. Золотисто-каріе глаза дѣвушки смягчились и повеселѣли, и она сказала:
-- Надо бы намъ всѣмъ пріѣзжать праздновать Пасху здѣсь.
Тавернари отвернулся, чтобы скрыть слезы. Бабетта за зиму поблѣднѣла и похудѣла, измученная своей больной и недовѣрчивой любовью. Она страдала теперь и тѣломъ и душой, и отецъ боялся, что дни ея сочтены.