«Это ловко вышло с целовальником, — думал Егор, шагая по городу. — Завтра бы пешком пришлось сорок верст отмахать». — Вспомнил, что обещал матери остаться ночевать, — защемило что-то. — «Ну, она рада будет тоже, что мне не пешком».
На бастионе над крепостными воротами часовой подошел к колоколу, отбил три часа. Егор заторопился.
Маремьяна встретила его, как всегда, просияв от радости, — точно год не видела. Усадила к свету, чтоб ей видно было сына, а сама хлопотала у печки да у стола. Чему-то лукаво улыбалась… Какой большой вырос! За одно это лето как вытянулся. Вон уж и губа верхняя потемнела. Похож на отца Егорушка! До чего похож!
— Похлебай кулаги,[18] сынок, вкусная.
Поставила на стол миску. Егор брал полной ложкой клейкую коричневую кулагу, — от нее пахнет горелой хлебной коркой, — глотал торопливо.
— Ночевать-то, мама, видно, не придется. Подвода нашлась на Васильевский завод, сегодня идет.
— Да что ты, Егорушка! Как же, право? Неужто не останешься?
Подсела на лавку. Руки у нее опустились. Видать, что никак того не ожидала. Эх, кабы еще не сговорился с целовальником!
— И пирога не поешь завтра. Для кого же я его печь стану? Не знала, Егорушка, что тебе так торопно.