Приказчик положил руку на егорово плечо. Егор качнулся, но руки не сбросил. Еще ниже наклонил голову.
— Ну как, поглянулась моя история? А? За первым рублем приходи ко мне хоть завтра. Да ты что все молчишь? Заробел, парень? Хо-хо. То ли бывает. Живи смелей, повесят скорей, так то.
Давнул еще плечо, повернулся и ушел. Егор поднял голову, приложил пальцы к щекам — они горели огнем.
Долго Егор бродил по вырубке, считал пни, отмечал их углем и думал: «Сказать, не сказать Ярцову?» Ярцов для него все еще оставался «учителем», каким был пять лет назад, когда маленький школьник не знал человека умнее и всесильнее Сергея Ивановича. Учитель насквозь тебя видит, учитель не пропустит ошибки в столбцах: «ющегося, ющемуся, ющемся, ющемся… ившегося, ившемуся, ившимся, ившемся…» Учитель, наконец, имеет право назначить розги «нетчикам» и невыучившим урок.
Этих детских впечатлений еще не заслонили новые наблюдения, сделанные за неделю совместной жизни, хотя они и говорили как раз о другом. Егор не забыл, как Ярцов робел и тянулся перед главным командиром. С досадой и стыдом наблюдал Егор, как Ярцова запутывал приказчик, — взять хотя бы первый день, когда чуть не были подписаны непроверенные ведомости. Потом смотрели списки работных людей — наверняка десятка два беглых без пашпортов скрыл Мосолов.
Это бы ничего, пусть их работают, но почему Ярцов только смущенно улыбался и делал вид, что не замечает проделок приказчика? Твердости не хватало шихтмейстеру. И весь он какой-то развинченный — не сядет прямо, а непременно развалится мешком, руки, ноги растеряет. По вечерам, до сна, подолгу валяется на кровати одетый и вздыхает. Вечно он почесывается, — то на камзоле пуговицы растегнуты, чтобы туда ловчее руку засунуть, почесать, то парик на боку и видны свои рыжеватые волосы, а пальцы скребут голову. Раз Ярцов затворился в горнице, сказал, что будет работать. Полдня просидел. А потом Егор вымел из горницы ворох стружек и под подушкой шихтмейстера увидел резного из липы конька, — детскую забаву.
Все равно, Сергей Иваныч начальник, судить его трудно. И надо бы рассказать ему про посулы приказчика. Одно останавливает: в каком виде сам-то покажешься. Как сумел на эти посулы ответить? Молчал ведь как столб.
Домой пришел в сумерках.
— Сунгуров, ты? — крикнул из горницы Ярцов. — Я тебе творог оставил. На окошке. Ешь.
Егор рассказал о сегодняшней своей работе. Много пней нашлось меньше четырех вершков, а такие деревья в рубке не показаны. И отводы лесосечные не те, что на планах — вдвое поди-ка больше.