"Дернул меня леший!.. Думал, и вправду она власть над собой имеет... сколько разговоров этих было".
И вспомнилось Степану, как ходил он с Груней к реке, катался на лодке. Говорила она ему, что приглянулся он ей на митингах -- слово у него горячее было, говорил он о рабочем правлении, обо всем мире говорил, о небесных пространствах, о происхождении человеческой жизни, -- обо всем, что сам только-только увидал и о чем в книжках прочитал. Видела Груня, какой огонь идет от этого человека -- умытого горем, покареженного судьбой. И хоть уродлив он был, но от его уродства все эти слова железом блестели. И потянуло Груню к нему, как на рельсу.
И вот думает Степан: "Далась ей эта карга чертова!.. Да что в том, что мать, -- другая мать хуже врага. Ехидная баба! все норовит в самое робкое место куснуть".
И вдруг пропадал Степан без мыслей. Жалко делалось Груню и такой родной представлялась она, словно вот тут рядом дышала своей лаской и теплом распадались ее губы.
-- А, черт, плюну думать об этом. Пойду к Ипатычу. Да еще надо на площадь к дикту сходить. Вот золотое мое дело, -- это мне не изменит...
Степан заломил картуз на голове, толкнул дверь и с сердцем ее захлопнул.
"Чего я тут с бабами растюрился! Завтра в городе буду, засяду доклад писать, такой сварганю, -- весь уезд будет налицо, как рота на плацу... Ну и жарит сегодня, а, впрочем, и ветерок свежит".
Степан тем же путем, что накануне, миновал ограду и сошел в ложбинку. В ложбинке, в густой траве, сладко журковали кузнечики, из соснового леска тянуло смоляным засушьем. На тропке Степан повстречался с деревенскими ребятами. Они отошли в сторону и один негромко сказал другому:
-- Вот дядька чудной, погнулся как.
Степан слышал это, моргнул крепко, но не озлобился.