Ю. П. Бартенев считал себя учеником Федорова. Документальные сведения об их общении относятся к 1892-1903 гг., однако следует предположить, что Юрий Петрович знал мыслителя и ранее, возможно даже с самого детства. Ведь в 1869-1872 гг. Федоров служил в Чертковской библиотеке под непосредственным началом его отца, П. И. Бартенева. Сближение же Ю. П. Бартенева с Федоровым и их регулярное общение началось после того, как Юрий Петрович, студент Московского университета, начал посещать библиотеку Музеев. Ю. П. Бартенев содействовал публикации статей мыслителя и его ученика В. А. Кожевникова в "Русском архиве", написал и опубликовал в этом журнале несколько статей, вдохновленных идеями Федорова, а в ряде случаев содержавших целые куски, написанные мыслителем или взятые самим Бартеневым из его статей и заметок: "В. Н. Каразин и господство над природою" (1892. No 5) и "Святой Сергий Радонежский" (1892. No 10) -- а затем (1892. No 11) еще небольшая реплика "По поводу заметки о Св. Сергии Радонежском"; "Об историческом значении царского титула" (1895. No 5); "Памятник Александру Второму и Московский Публичный музей" (1898. No 10).
Завершая комментарий к серии статей-некрологов о Федорове, позволим себе дать их краткий анализ.
Газетные и журнальные некрологи, а также воспоминания Г. П. Георгиевского (их текст см. в данном разделе ниже) были первыми печатными материалами о жизни и учении Федорова. Самый жанр этих первых откликов на кончину мыслителя диктовал определенную генерализацию: схватывалась, так сказать, суть человека, наносились монументальные линии, создавался общий портрет-идея. И уже были намечены те основные оценки личности Федорова, которые затем будут расширяться, дополняться, насыщаться новыми сведениями в работах его учеников -- В. А. Кожевникова и Н. П. Петерсона, а также в воспоминаниях (Н. П. Петерсона, И. А. Линниченко и др.).
В некрологах, написанных теми лицами из окружения Федорова, которые или прямо считали себя учениками мыслителя (Ю. П. Бартенев), или были знакомы с его взглядами и в той или иной степени их разделяли (Е. В. Барсов, Г. П. Георгиевский), не просто был обрисован жизненный и духовный облик Федорова, но и делались первые попытки познакомить читателей с его идеями. Изложение учения здесь -- неотъемлемая часть характеристики усопшего. Конечно, небольшой объем статьи-некролога не позволял особенно растекаться мыслью по древу, но и на малом пространстве текста, пускай отрывочно, пускай даже местами сумбурно, авторы стремились передать существо воззрений Федорова, общий пафос его мысли. Е. В. Барсов опирался на предсмертные речи Федорова, Ю. П. Бартенев набросал краткое резюме его идей, Г. П. Георгиевский в некрологе охарактеризовал Федорова как "замечательного философа и самостоятельного мыслителя", "глубочайшие и оригинальные воззрения" которого "привлекали к себе и Достоевского, и Владимира Соловьева", и затем раскрыл эту характеристику в своих воспоминаниях, изложив учение мыслителя в том виде, в каком он его знал и понимал, приведя фрагменты сохранившегося у него плана-программы одной из статей Федорова.
Воскресительные идеи Федорова в некрологах о нем звучат напрямую, не скрываясь за темами отечествоведения и библиотечного дела, как в прижизненных печатных выступлениях философа и его учеников на страницах московских газет. Возможно, тому способствовала, как ни парадоксально, именно смерть: Федоров уже был изъят из разряда живущих, стал достоянием исторической и культурной памяти, и его жизнь и труды нужно было запечатлеть на ее скрижалях с наибольшей ясностью и полнотой. Кроме того, сыграло свою роль и потрясение от кончины человека, чаявшего победы над смертью и восстановления "всех умерщвленных". "Не верилось, -- писал С.П. Бартенев, -- что этот ополчившийся против смерти человек когда-нибудь умрет... Когда это случилось и я увидал его лежащего мертвым, помню, мир мне показался в овчинку, столь далеким, маленьким! Такого человека не стало" (Бартенев С. П. Николай Федорович Федоров: Два разговора о воскрешении мертвых // Русский архив. 1909. No 1. С. 122). Именно в день похорон Федорова брат С. П. Бартенева Ю. П. Бартенев пишет его некролог, противопоставляя безжалостной логике факта (смерть "философа-праведника") "веру и надежду воскресения", призыв к деятельному участию в нем всего человечества, как бы реализуя излюбленный тезис своего учителя: "по физической необходимости" зарываем ушедшего в землю, по нравственной -- восстанавливаем его в виде памятника, воспоминания; в данном случае -- через воскрешение его облика, изложение дорогих ему идей.
В свете учения о воскрешении рассматривали Барсов, Бартенев, Георгиевский и жизненный уклад Федорова, и его деятельность в Румянцевском музее. Взаимосвязь мысли и жизни философа общего дела для них была очевидна. "Я особенно настаиваю на характеристике его жизни как служения, из-за которого совсем не было видно ни личной жизни Николая Федоровича, ни службы его, понимаемых в обычном смысле", -- писал Георгиевский (Московские ведомости. 1904. No 23. 24 янв.). Жизненный и духовный облик Федорова приобретал в описании близких ему людей житийные черты, рассматривался с точки зрения христианского подвига, причем речь шла об особом типе подвижничества -- подвижничества в миру, одушевленного идеалом активного христианства (особенно этот акцент ощутим в некрологе, написанном Ю. П. Бартеневым). Перечисленные нами авторы некрологов, в сущности, предвосхитили позднейшее высказывание В. Н. Ильина о том, что Федоров единственный, или один из немногих, "философ с житием, а не с биографией" (Ильин В. Н. О религиозном и философском мировоззрении Н. Ф. Федорова // Евразийский сборник. Политика, философия, Россиеведение. Кн. VI. Прага, 1929. С. 18).
В отличие от некрологов Барсова, Бартенева, Георгиевского, представлявших Федорова как религиозного мыслителя и учителя, некрологи, написанные Е. С. Некрасовой и В. И. Шенроком, в центр внимания ставили Федорова-человека, Федорова-библиотекаря и библиографа и не касались его религиозно-философских идей. Впрочем, В. И. Шенрок, превознося широчайшую образованность Федорова, величая его "очень умным и мыслящим человеком", как бы между делом обмолвился, что идеальный библиотекарь и библиограф иногда отстаивал "совершенно невозможные мысли": в будущем "смерти не будет и даже все прежде умершие воскреснут", -- и тут же принялся "извинять" в глазах просвещенных читателей странный "парадокс" Федорова, призывая видеть в нем "только крайнее, но искреннее увлечение", а отнюдь не принимать его всерьез (Исторический вестник. 1904. No 2. С. 663-664).
Но такое игнорирование главной идеи, одушевлявшей и мысль, и жизнь, и библиотечную деятельность Федорова, -- у Е. С. Некрасовой, скорее всего, по неведению и невниканию, у В. И. Шенрока вполне сознательное, -- приводило к неизбежному искажению облика мыслителя. Излагались вроде бы те же факты, что и в некрологах Бартенева, Барсова, Георгиевского (говорилось и об аскетизме философа, и о его служении ближним, и о библиотечных заслугах), но они звучали совершенно иначе, все акценты были другими. Не зная, не понимая и не принимая учения о воскрешении, не чувствуя той религиозной почвы, на которой сформировались образ жизни и личность Федорова, авторы указанных некрологов вольно или невольно пытались поместить умершего в понятную и привычную им секулярно-гуманистическую систему координат.
Так, и Е. С. Некрасова, и В. И. Шенрок представляют Федорова "идеалистом" и "альтруистом" до мозга костей: "Этот несравненный библиограф-энциклопедист существовал и трудился исключительно ради других, для того, чтобы помогать другим, облегчать другим их научные труды", -- восклицает первая. "Где и когда найдешь такого энтузиаста и такого самоотверженного человека, всецело жившего для других?" -- вторит ей последний. Но ведь Федоров был как раз критиком альтруистической морали ("Альтруизм не может быть самым высшим началом и конечною целью, ибо в нем заключается страдание, хотя и добровольное, и пользование этим страданием, хотя бы и невольное" (Федоров. III, 244)), и в противовес "антиномии эгоизма и альтруизма" выдвигал формулу высшей соборной нравственности: "Жить нужно не для себя и не для других, а со всеми и для всех".
Особенно ярко зависимость суждений о Федорове от собственных убеждений пишущего лица ощутима в некрологе Е. С. Некрасовой. Писательница-демократка, много лет занимавшаяся периодом 1840-х гг., и в частности творчеством А.И.Герцена, называет мыслителя "идеалистом сороковых годов". Попутно упоминает о том, что он "пострадал за свои убеждения" -- неясный и неверный отзвук дела ишутинцев, имевшего отношение не к нему, а к его ученику Н. П. Петерсону. Между тем называть Федорова "идеалистом сороковых годов" неверно не только хронологически (мыслитель родился в 1829 г. и в сороковые годы еще учился в Тамбовской гимназии, вдали от Москвы и Петербурга), но и по существу: этот мировоззренческий и духовный комплекс, наиболее яркими выразителями которого являлись В. Г. Белинский, Т. Н. Грановский, К. Д. Кавелин, был ему чужд. И уж совершенно противоположны его убеждения убеждениям радикалов-ишутинцев (это хорошо иллюстрирует рассказ Н. П. Петерсона о первой беседе с мыслителем 15 марта 1864 г. -- см. ниже его воспоминания).