В черном мраке неудержимо надвигавшейся ночи тонули окрестности и еле-еле намечалась дорога, поблескивая лужами и зажорами, местами сливавшимися в одну широкую и длинную водяную поверхность. Слышно было, как мерно хлюпали по ней копыта, и как с тихим журчаньем убегала вода из-под полозьев возка. Ямщик вдруг остановил пару вспотевших лохматых вяток и, обернувшись к седокам, сказал:
-- Ваше высокородие, зря едем! В этакую темень нешто можно через реку перебираться. Да, поди, и лед ломает.
-- Где ж ты раньше-то был, братец, -- послышался в ответ сердитый голос. -- Ты -- ямщик, ты и должен знать дорогу. На станции бы и говорил, что не доедем.
-- Да кто ж его знал, -- возразил ямщик. -- Думалось, засветло к реке подъедем, а дорога-то вон какая, лошади по брюхо в воде бредут. По льду ни за что не переехать. Не иначе, река пошла.
-- Да ты зубы-то не заговаривай, -- оборвал ямщика тот же сердитый голос, -- а уж говори прямо дело: сбился с дороги.
-- Ничуть. Не знаю я ее, что ли? Слава Те, Господи, с мальчонков езжу. Знать-то тут нечего, а только к реке не подъехать. Ишь воды-то!
-- Да ты шутишь? Что ж, нам тут до утра сидеть? Ты должен был на станции предупредить.
-- Да кто ее знает, погоду-то, ваше высокородие. Теплом-то вдруг подуло. Ишь ночь-то какая, словно летом.
-- Значит, назад на станцию ехать нужно?
-- Это двенадцать-то верст? И лошади не дойдут. Мы, ваше высокородие, вот сейчас влево повернем. Тут такой взлобочек есть. На ем и остановимся. До утра долго ли, а утро вечера мудренее.