Андрей Иванович побелел, вскочил с кресла и подвинулся к надзирателю.
Сенька заметил, как вздрагивали его щеки и нижняя губа, и смешно и странно запрыгала левая бровь.
-- Что стоите? -- прохрипел он надзирателям. -- Хватайте его!
Те сделали несколько неуверенных шагов по направлению к Сеньке и попятились, когда он двинулся им навстречу.
Он вышел из-за стола. Теперь он не нуждался в прикрытии и готов был сойтись с врагом лицом к лицу.
-- Пшёл, мальчик! Сыпь! -- вторично вырвался из его груди привычный знакомый бодрящий клич.
Он совершенно забыл, где он находится, что было, что будет, что ждет его, что готовит он другим, -- ни о чем подобном он не думал. Ни сзади ни впереди ничего не было.
Был только один короткий, крохотный момент, такой короткий, такой крохотный, что, вот еще один миг -- и он исчезнет. Но короткий и крохотный, он был значительности неизмеримой, важности чрезвычайной для него, Сеньки. Сенькина жизнь билась и трепетала на какой-то тонкой и легкой, как паутинка, ниточке, и, чтоб эта ниточка не оборвалась, Сеньке нужны были вся его сила, вся его храбрость.
Какие-то яркие, похожие на большие новые серебряные рубли, круги ходили и вертелись у него перед глазами. За этими кругами Сенька ничего не видел. Не видел он, как нажимал Андрей Иванович пуговицу звонка, как вбежало в кабинет еще несколько серых пиджаков в зеленых фартуках. Ничего не видел Сенька.
Он стоял воинственный, вызывающий и дерзкий, выставив правую ногу вперед, присев на твердо поставленную левую, которая должна была служить главной опорой всему его телу, с грудью, выдвинутой вперед, с головой, закинутой назад, и обе руки его, поднятые вверх, размахивали своим оружием, готовые разить и наносить удары.