-- Да уж сделай милость! Ежели они свежего человека, за которым и вины никакой нет, в кулаки приняли, так уж по своим-то, надо полагать, только печка не ходила. И девчонки! Ах ты, Господи Боже мой! Вот влопались-то, сердешные!
И на лице Сеньки изобразилась такая жалость, так грустно и серьезно он качал головой, что доктор попробовал утешить его.
-- Девочки отдельно от мальчиков, -- сказал он. -- У них не надзиратели, а няньки, и у них есть своя начальница, а Андрей Иванович считается только главным директором.
-- Ну, и выходит один черт, -- сказал Сенька. -- Девчонкам не в пример хуже, это я понимаю. Потому такое уж их женское дело. Потому, во-первых, силы настоящей нет, -- сдачи не даст, а второе -- женский пол.
Сенька щелкнул языком.
-- Что ты хочешь этим сказать? -- спросил доктор.
-- Сам понимай! -- каким-то грубым, не детским голосом отрезал Сенька и при этом сумел в свои слова вложить такое выражение, что доктор с изумлением поглядел на него.
Мало того, он почувствовал смущение перед этим тщедушным, шустрым, не по-детски рассуждающим и поступающим мальчишкой, и почему-то припомнилась ему история, разыгравшаяся недавно на половине девочек, подробности которой ему так и не удалось узнать, но с результатом которой он сам лично ознакомился в воспитательном доме, где вместе с другими докторами в продолжение трех дней он наблюдал новорожденного ребенка, получившего прозвание "тысячного", так как он весил только тысячу граммов, и умершего на четвертые сутки.
-- Ну, довольно, -- сказал он, -- я пойду в другие палаты, а ты помни, что мне обещал.
-- Ничего я тебе не обещал! -- отозвался Сенька. -- А вот сейчас, коли хочешь, пообещаю: до первого тычка буду тише воды, ниже травы. Слово мое твердо.