-- И чего им там?
-- Одноверцы ихние сманивают. Пишут, будто жизнь без утеснения, почва мягкая и все прочее... -- медленно тянул Охапочкин. -- Так-то, малец... Понимаешь?
-- Понимаю... А я в деревню... Лобовой я... Сосет меня что-то, дядя Анкудим.
-- Беспокойство одолевает. Военная служба не тары-бары. Призадумаешься. Вот у меня тоже мальчонка был... утонул в позапрошлый год.
Охапочкин, коренастый, короткий мужик, глубокомысленно смотрел на вилявшего облезлым хвостом "Арапку".
-- На каждого в жизни сомнительность находит, не без того. Только лучше по боку ее. Вот ты к дому теперь?
-- К дому.
-- В Тверскую губернию? Ну, кланяйся родной землице. Родная земля это, брат, все... А ты, чудак-человек, хнычешь...
После Николая неожиданно поднялся "Черт", скуластый, огромного роста, со щетинистыми черными усами, хохол -- слесарь. Сидел он и пил с компанией носильщиков в буфете на станции и мрачно рассуждал, что жить в "Ознобишине" кроме собаки никакая порядочная скотина не станет.
-- Мразь ты и потому синюю форму носишь! -- задел он станционного жандарма, мирно спорившего с буфетчиком о том, где журавли гнезда вьют: на крышах строений или в болоте.