— Не могу.
— Ну, тем хуже! — воскликнула я, рассердившись.
— Это превосходит мое понимание, — сказал он.
— Это потому, что вы очень испорчены.
— Может быть.
— Вы не верите тому, что я еще никогда не позволяла поцеловать себе руку?
— Простите, но я не верю.
— Сядьте подле меня, — говорю я, — поговорим и скажите мне все.
И он рассказывает мне все, что ему говорили и что он говорил.
— Вы не рассердитесь? — говорит он.