Дядя Александр бросил несколько камней в его огород, но моя политика — оставаться нейтральной. Он достал мне карету, или, вернее, представил мне жандармского полковника Мензенканова, который уступил мне свою.
Я хорошо себя чувствую на родине, где все знают меня или моих. Нет этой двусмысленности в положении: можно ходить и дышать свободно. Но я желала бы жить здесь — о, нет, нет!
В шесть часов утра мы были в Полтаве. На станции — ни души. Приехав в гостиницу, я пишу следующее письмо (резкость часто удается):
«Приезжаю в Полтаву и не нахожу даже коляски. Приезжайте немедленно, я жду вас в 12 часов. Не могли даже встретить меня прилично. Мария Башкирцева».
Едва успела я отправить письмо, как в комнату вбежал отец. Я бросилась к нему в объятия с благородной сдержанностью. Он был видимо доволен моею внешностью, так как первым долгом с поспешностью рассмотрел мою наружность.
— Какая ты большая! Я и не ожидал! И хорошенькая; да, да, хорошо, очень хорошо, право.
— Так-то меня принимают, даже коляски не прислали! Получили вы мое письмо?
— Нет, я только что получил телеграмму и примчался. Я надеялся поспеть к поезду, я весь в пыли. Чтобы ехать скорее, я сел в тройку молодого Э…
— А я написала вам недурное письмо.
— Вроде последней депеши?