Толпа была огромная, по случаю отъезда 57-ми волонтеров в Сербию. Я бегала по станции то с Полем, то с Мишелем, с тетей, с Пашей, с каждым поочередно.
— Право, Паша не любезен, — сказала тетя Леля, услыхав, в чем дело.
Тогда, стараясь не смеяться, я подошла к Паше и прочла ему внушение сухим и оскорбленным тоном, но так как у него были слезы на глазах, а я боялась рассмеяться, то я ушла, чтобы не нарушить смехом произведенного впечатления.
Трудно было двигаться, и мы едва добрались до нашего отделения.
Мне приятно было видеть толпу после деревни, и я подошла к окну. Давка, крик… но вдруг меня поразили молодые мужские голоса, которые лучше и чище женских. Они пели церковную песнь, и могло показаться, что это хор ангелов. Это были архиерейские певчие, певшие на молебне за волонтеров.
Все обнажили головы, и у меня захватило дыхание от этих звучных голосов и этой божественной гармонии. Когда молебен кончился, я увидела, как все машут шляпами, платками, руками, и с блестящими от одушевления глазами, тяжело дыша, я могла только прокричать: ура! как кричали другие, и плакать, и смеяться.
Крики продолжались несколько минут и замолкли только тогда, когда тот-же хор запел «Боже царя храни».
Но молитва за Государя показалась бессодержательной после молитвы за тех, которые шли умирать и спасать своих братьев.
И Государь оставляет в покое турок! Боже!
Поезд тронулся среди неистовых «ура»!