Я вырвала перья из ее хвоста и сделала себе хохолок.
Другие даже ни разу не стреляли, а только шли вперед.
Поль убил дрозда, и тем охота и кончилась.
Мать, думающая, что ребенок ее умер и умер по ее-же вине, не уверенная в его смерти и не решающаяся ничего сказать, боясь в ней убедиться, — вдруг опять находит этого оплакиваемого ребенка, причинившего столько горя, столько сомнений и страданий… Эта мать должна быть счастлива. Мне кажется, что она должна чувствовать то, что переживаю я, когда у меня после хрипоты возвращается голос.
Посмеявшись в гостиной, я остановилась на минуту и вдруг почувствовала, что могу петь.
Я этим обязана лекарству доктора Валицкого.
Вторник, 19 сентября. Меня раздражают постоянные оскорбительные намеки на моих родных и невозможность обижаться. Я бы сумела зажать рот отцу, если бы не было этого опасения потерять мое средство… Он добр ко мне… С моей стороны очень мило повторять это. Как мог бы он относиться иначе к умной, образованной, милой, кроткой и доброй дочери (я здесь такая — он сам это говорит), которая ничего у него не просит, приехала к нему из любезности и всеми способами льстит его тщеславию.
Придя в мою комнату, я почувствовала желание броситься на землю и плакать, но я сдержалась, и это прошло.
Я всегда так буду поступать. Нельзя допускать, чтобы люди, вам безразличные, могли заставить вас страдать. Страдание меня всегда унижает; мне противно думать, что тот или другой мог меня оскорбить.
И все-таки — жизнь лучше всего на свете!