— Потому что ты меня не знаешь! Но клянусь тебе, клянусь, что это правда — перед образом, перед этим крестом, благословением моего отца! — и он перекрестился на образ и крест, висящий над постелью.
— Может быть, это потому, что я представляю ее себе молодою, как тогда, что в воображении я живу прошедшим. Когда нас разлучили, я был как сумасшедший, я пешком ходил к Ахтырской Божией Матери; но говорят, что она приносит несчастье, и это правда, так как потом все еще больше запуталось. И потом… сказать ли… ты будешь смеяться… Когда вы жили в Харькове, я ездил туда тайком один, брал извозчика и целый день ждал у вашего дома, чтобы видеть, как она выйдет, и потом возвращался, никем не замеченный.
— Если это правда, это очень трогательно.
— Скажи мне, так как мы уже заговорили о maman. У нее… у нее нет ко мне отвращения?
— Отвращения? Да почему же? Нет, совсем нет.
— Иногда… бывают… такие непреодолимые антипатии.
— Да нет-же, нет.
Одним словом, мы долго говорили об этом.
Я говорила о ней, как о святой, какою помню ее с тех пор, как поняла ее положение.
Было поздно, я пошла спать. У себя я бы поужинала, читала, писала.