Как-то раз шведка стала давать мне советы; тогда Жулиан позвал меня в свой кабинет и стал мне говорит, что я должна слушаться только своего чутья; живопись сначала может быть не пойдет, но я во всяком случае должна оставаться собой, «тогда лишь если вы будете слушаться других, я ни за что больше не отвечаю».
Он хочет, чтобы я попробовала взяться за скульптуру и собирается попросить Дюбуа давать мне указания.
Среда, 16 октября. Это глупо, но мне тяжело от зависти этих девушек. Это так мелко, так гадко, так низко! Я никогда не умела завидовать: я просто сожалею, что не могу быть на месте другого.
Я всегда преклонюсь перед всем, что выше меня: мне это досадно, но я преклоняюсь, тогда как эти твари… эти заранее приготовленные разговоры, эти улыбочки, когда заговорят о ком-нибудь, кем доволен профессор, эти словца по моему адресу в разговоре о ком-нибудь другом, которыми хотят показать, что успех в мастерской еще ровно ничего не означает.
Что безобразно в жизни, так это то, что все это должно со временем поблекнуть, ссохнуться и умереть!
Четверг, 21 ноября. Бреслау написала женскую щечку так хорошо и правдиво, что я женщина, художница-соперница, хотела бы поцеловать эту щечку…
Но… и в жизни часто случается таким образом: есть вещи, к которым не надо подходить слишком близко, потому что только испачкаешь себе, губы и испортишь самый предмет.
Пятница, 22 ноября. Меня начинает пугать будущность Бреслау; мне как-то тяжело, грустно.
Она уже компонирует и во всем, что она делает, нет ничего женского, банального, нескладного. Она обратила на себя внимание в Салоне, потому что, не говоря уже о выразительности ее вещи, она не возьмет какого-нибудь избитого сюжета.
Право, я безумно завидую ей: я еще ребенок в искусстве, а она уже женщина.