О небо! Объясните же мне, что это за человек и что это за любовь?
Во мне все должно быть раздавлено: самолюбие, гордость, любовь.
Вторник, 6 июня. Я прочла то, что записала вчера, и нашла одно горе и слезы.
К двум часам я настолько оправилась, что больше не сердилась и вздыхала только от презренья. Эти мысли недостойны, не следует вспоминать об оскорблениях, когда нельзя отомстить за них. Думать о них, значит придавать слишком много значения людям недостойным -- это унижение, и я думаю не о людях, а о себе, о своем положении, о беззаботности моих родителей.
Если бы А. подняли вопрос о религии, это только позабавило бы меня, и если бы они стали просить меня выйти за Пьетро, я бы не согласилась.
Но меня мучит стыд и мысль, что им сказали про нас дурное.
Все говорили об этом браке и уже, конечно, не скажут, что отказ идет от нас. Впрочем, они будут правы. Разве я не согласилась? Чтобы тянуть, чтобы сохранить его во всяком случае; я в этом не раскаиваюсь, я хорошо поступила, и если это дурно вышло, то не по моей вине.
Нас не знают, слышат одно слово здесь, другое там, преувеличивают, придумывают... О, Господи Боже! И не быть в состоянии ничего сделать!
Поймите меня, я не жалуюсь, я рассказываю -- вот и все.
Я глубоко презираю весь мир, и потому я не могу ни жаловаться, ни сердиться на кого бы то ни было.