Ну, довольно же, дитя мое, сказала я сама себе и встала. Я была уже в России. Меня приняли в свои объятия дядя, два жандарма и два таможенных чиновника. Со мною обошлись как с принцессой, даже не осмотрели моих вещей. Здесь большая станция, чиновники изящны и замечательно вежливы. Мне казалось, что я нахожусь в идеальной стране -- так все хорошо. Здесь простой жандарм лучше офицера во Франции.
Заметим, кстати, в оправдание нашего бедного государя, которого обвиняют в том, что у него странные глаза, что у всех, носящих каски (а их не мало в Вержболове), глаза такие же, как у государя. Не знаю, кроется ли причина в каске, которая падает и давит на глаза, или же это просто подражание. Что касается подражания, то ведь во Франции всякому известно, что все солдаты похожи на Наполеона.
Мои соотечественники не возбуждают во мне никакого особенного волнения или того восторга, какой я испытываю, когда снова вижу знакомые места; но я чувствую к ним симпатию, и мне приятно быть с ними.
И потом, все так хорошо устроено, все так вежливы, в самой манере держать себя у каждого русского столько сердечности, доброты, искренности, что сердце радуется. Дядя явился сегодня будить меня в десять часов. Здесь топят локомотивы дровами, что избавляет от ужасающей угольной пыли. Я проснулась совсем чистая и весь день то болтала, то спала, то смотрела в окно на нашу прекрасную русскую равнину, напоминающую окрестности Рима.
В половине десятого было еще светло. Мы проехали Гатчину, древнюю резиденцию Павла I, которого так преследовали при жизни его блестящей матери; вот мы, наконец, в Царском Селе и через двадцать пять минут будем в Петербурге.
Я остановилась в отеле "Демут" в сопровождении дяди, горничной, негра и многочисленного багажа и -- с пятьюдесятью рублями в кармане. Что вы на это скажете?
Пока я ужинала в довольно просторной гостиной без ковра и без живописи на потолке, вошел дядя.
-- Знаете ли, кто здесь, у меня?-- спросил он.
-- Нет, а кто?
-- Угадайте, принцесса.