Завтра оно будет переведено. И те, кто имели счастье видеть Рим, поймут мое волнение.
О, когда, наконец, я вырвусь из этой страны -- серой, холодной, неприветной даже летом, даже при солнечном свете? Листья мелки и небо не такое синее, как там...
Пятница, 10 ноября. До сих пор я все читала... мне надоел мой дневник, я тревожусь и унываю... Рим, я ничего больше не могу сказать.
Я просидела минут пять с поднятым вверх пером и не знаю, что сказать -- так полно мое сердце. Но приближается время, когда я увижу А. Мне страшно его увидеть. И все-таки я думаю, что не люблю его, я даже уверена в этом. Но это воспоминание -- не мое горе, но беспокойство за будущее, боязнь оскорбления... А! Как часто я пишу это слово и как оно мне противно. Вы думаете, что я желаю умереть? Безумные! Я люблю жизнь такою, какова она есть, и горе, и муки, и слезы, посылаемые мне Богом, я их благословляю, и я счастлива.
Право... я так приучила себя к мысли, что я несчастна, что только углубившись в себя, запершись у себя одна, вдали от людей и от мира, я говорю, что, пожалуй, меня нечего особенно жалеть... Зачем же тогда плакать?
Суббота, 11 ноября. Сегодня, в восемь часов утра, я уехала из Гайворонцев не без некоторого чувства сожаления... Нет, нарушенной привычки.
Вся прислуга вышла на двор, я всем дала денег, а экономке -- золотой браслет.
Я отправилась прямо к дяде Александру, имя которого я разобрала на дощечке, и он рассказал мне следующий случай.
Один господин путешествовал вместе с офицером и сел с ним в один вагон. Разговор зашел о новом законе, касающемся лошадей.
-- Это вы посланы в наш уезд?-- спрашивает военный.