Но нет, все кончено, мои уши в печальном состоянии. При этом насморк и лихорадка; на что могу я надеяться? Что я могу иметь? Ждать больше нечего. Точно какая-то завеса разорвалась пять или шесть дней тому назад: все кончено, все кончено, все кончено!
Среда, 30 ноября. Вчера вечером был Жулиан. Он думает, что я очень больна, я это заметила по его напускной веселости. Сама же я в глубоком огорчении. Я ничего не делаю. А моя картина! Но особенно тяжело ничего не делать! Понимаете ли вы мое отчаяние? Быть праздной, пока другие работают, делают успехи, готовят свои картины!
Я думала, что Бог оставил мне живопись, и я заключилась в ней, как в священном убежище. И теперь она отнята у меня, и я только могу портить себе глаза слезами.
Я должна оставаться дома еще несколько недель. От этого можно утопиться!
О! как это жестоко со стороны судьбы! У меня были неприятности, семейные горести, но это не проникало до глубины моего существа, и у меня были огромные надежды... Я теряю голос -- это первое, что затронуло меня лично, -- наконец, я к этому привыкаю, я этому покоряюсь, я с этим примиряюсь.
А! Если ты миришься со всем этим, так у тебя отнимется возможность работать!
Ни ученья, ни картины, ничего -- целая потерянная зима! А вся моя жизнь заключалась в труде! Только те, кто был на моем месте, могут понять меня.
Среда. 7 декабря. Что приводит меня в неистовство -- это моя болезнь. Вчера ужасный помощник Потена, который приходит каждый день -- великого человека можно беспокоить только два раза в неделю -- этот помощник спросил меня небрежным тоном, не приготовляюсь ли я к путешествию?
Их юг! О, одна только мысль об этом заставляет меня содрогаться; я не могла есть благодаря ей, и если бы не пришел Жулиан, я проплакала бы весь вечер с досады.
Так нет же, я не поеду на юг!