Вторник, 7 ноября. Тут ездят на бал, пьянствуют с товарищами, играют в карты, ужинают с танцовщицами; с дамами же разговаривают только тогда, когда влюблены в них.
Разговаривать просто со знакомыми и обо всем, как во Франции -- этого в здешних странах и не знают, единственный предмет для разговора -- самые вульгарные, самые плоские сплетни. Лучшее развлечение -- гостиница: туда собираются окрестные помещики и проводят там целые недели; ходят друг к другу в гости по комнатам, пьют и играют в карты. Театр пуст, а ко всему, что напоминает интеллигентное препровождение времени, относятся с отвращением.
Перед аристократией в этой благословенной стране все преклоняются. Что, если бы я сделалась такою? Нет, надо уехать!
Возвращаюсь к князьям. К великому удивлению всей Полтавы я продолжаю обращаться с ними, как с простыми светскими людьми, мне равными, и они мне не особенно нравятся. Однако младший, тот, который побил кучера, -- веселый, любезный и неглупый человек.
Правда, он побил кучера... Но это отчасти объясняется его молодостью и страной, в которой это происходит. Вы думаете, это удивляет или шокирует кого-нибудь? В другом это было бы совершенно естественно, в князе Р. -- прелестно! Нет, я уеду!
Париж. Среда, 15 ноября. Я в Париже. Мы уехали в четверг вечером.
Четверг, 16 ноября. Я была у доктора -- у клинического хирурга, неизвестного и скромного, чтобы он не обманул меня.
Этот не очень-то любезный господин преспокойно сказал мне: я никогда не вылечусь. Но мое состояние может улучшиться настолько, что глухота будет выносимой; а она и теперь выносима, можно надеяться, что со временем она еще уменьшится.
Сегодня я впервые отважилась сказать прямо: господин доктор, я глохну. До сих пор я употребляла выражения вроде: я плохо слышу, у меня шум в ушах и т. п. В этот раз я решилась произнести это ужасное слово, и доктор ответил мне резко и грубо, как хирург.
Итак, я никогда не вылечусь... Это будет выносимо, но между мною и остальным миром будет завеса.