Шум ветра, плеск воды, дождь, ударяющий о стекла окон... слова, произносимые вполголоса... я не буду слышать ничего этого!
Я страдаю из-за того, что мне всего нужнее, всего дороже.
Только бы оно не пошло дальше!
Пятница. 17 ноября. Итак, я буду калекой, неполноценным существом. Я буду нуждаться в помощи и содействии своих, в деликатности чужих. Свобода, независимость -- все кончено.
Мне, такой гордой, придется краснеть и наблюдать за собой каждую минуту.
Да, все узнают или уже знают, все, кому так хотелось оклеветать меня... Она глуха. Но, Боже мой, зачем это ужасное, возмутительное, страшное несчастье?
Вторник, 21 ноября. Со вчерашнего дня я работаю в академии, возвратившись к самой полной простоте, не заботясь ни о выборе модели, ни о ее красоте, оставив всякие притязания. Шесть месяцев такой работы, говорит Жулиан, и я сделаю все, что захочу. Они все надоели мне, я сама себе надоела! Я никогда не вылечусь. Чувствуете ли вы, сколько в этом отчаянного, несправедливого, ужасного? Понимаете ли вы -- на всю жизнь, до самой смерти?..
Это, конечно, повлияет на мой характер и рассудок, не говоря уже о том, что у меня из-за этого появились седые волосы.
Повторяю, я еще не верю этому. Не может быть, чтобы нельзя было ничего, ничего сделать чтобы это осталось навсегда, что я умру с этой завесой между мной и остальным миром, и что никогда, никогда, никогда... Но ведь нельзя верить тому, что этот приговор так решителен, так безвозвратен? И ни тени надежды, ни тени, ни тени! Меня это так раздражает во время работы; я все опасаюсь, что не услышу того, что скажет модель или кто-нибудь в мастерской, или что будут смеяться... или, наконец, будут говорить ради меня слишком громко.
А с моделью на дому? Что ж, ей скажут, просто, что... что? Что я плохо слышу!