Мы ужь не останавливаемся на судьбѣ Поппеи, тоже представляющей собой такую совокупность чувствъ и страстей, что она могла бы служить центромъ цѣлой отдѣльной драмы. Всѣ эти лица недостаточно ярко обрисованы и своими эпизодическими драмами, сшитыми на скорую руку и не представляющими сами по себѣ ничего законченнаго, только затемняютъ главный интересъ, а, между тѣмъ, ихъ нужно было музыкально обрисовывать. Положимъ, либретто очень эффектно, картинно и изящно, но не въ однихъ эффектахъ заключается суть оперы. Внутренній разладъ между этими драмами сдѣлалъ то, что композитору пришлось разбросаться на частности, размѣняться на мелкую монету изъ желанія музыкально характеризовать всѣ детали и подробности, которыми либреттистъ такъ щедро уснастилъ своего Нерона. Вотъ въ какомъ смыслѣ мы сказали, что г. Рубинштейнъ недостаточно критически отнесся къ имѣвшемуся у него подъ рукой матеріалу; болѣе строгое отношеніе къ либретто дало бы, вѣроятно, болѣе положительные музыкальные результаты.
Каковы же внѣшніе недостатки оперы?
Во-первыхъ, нѣкоторыя партіи требуютъ исключительныхъ голосовыхъ средствъ; таковы партіи Нерона и Поипеи. Во-вторыхъ, почти всѣ лучшіе музыкальные NoNo принесены въ жертву внѣшнимъ сценическимъ эффектамъ; такъ, напримѣръ, эпиталама (свадебный гимнъ у древнихъ) Виндекса прерывается обморокомъ Хризы,-- музыкальный эффектъ пропалъ, такъ какъ вниманіе зрителей отвлечено сценическимъ эффектомъ; первыя строфы Нерона проигрываютъ въ эффектѣ, благодаря тому, что какъ разъ въ это время появляются приговоренные къ смертной казни Виндексъ, Тразеа и др.; вторыя строфы проходятъ почти не замѣченными оттого, что зритель занятъ эффектною картиной пожара; прекрасный дуэтъ Эпихаризы и Хризы нарушается громкимъ хохотомъ Нерона, находящагося уже на сценѣ, и т. д. Конечно, всѣ эти контрасты очень эффектны съ сценической точки зрѣнія, но они неблагопріятно отзываются на исполнителяхъ и на музыкальномъ интересѣ оперы.
Но и внутреннія достоинства не болѣе блестящи. Начать съ того, что Неронъ больше, чѣмъ на половину, состоитъ изъ речитативовъ, а они, какъ извѣстно, не удѣлъ нашего композитора. Далѣе, мудрено ли при такомъ громадномъ количествѣ дѣйствующихъ лицъ, что композиторъ мало озаботился о характеристикѣ ихъ и о болѣе детальной обработкѣ, что, увлеченный желаніемъ, какъ можно подробнѣе воспроизвести въ музыкѣ все либретто, композиторъ проглядѣлъ много повтореній, нѣкоторую расплывчатость и общія мѣста? Затѣмъ та область, въ которой г. Рубинштейнъ стоитъ на такой высотѣ, т.-е. восточная музыка, здѣсь не имѣетъ мѣста; также нельзя сказать, чтобы танцы, обыкновенно находящіе въ немъ такого неподражаемаго компониста, на этотъ разъ были особенно удачны: въ нихъ мало вакхическаго (танецъ воиновъ, вакханокъ).
Само собою разумѣется, что такой замѣчательный композиторъ, какъ А. Г., не могъ написать плохую вещь; появись у насъ новый композиторъ съ такой оперой, и всѣ радостно привѣтствовали бы его появленіе; но разъ г. Рубинштейнъ приковалъ къ себѣ всѣ наши симпатіи другими образцами своего выдающагося таланта, понятно, что всѣ въ правѣ ожидать отъ каждаго новаго произведенія этого художника новыхъ результатовъ прогрессивнаго роста его творчества; что другому простилось бы, г. Рубинштейну ставится въ упрекъ. Всѣ привыкли находить въ его твореніяхъ глубоко вдохновенныя страницы и выдающіяся музыкальныя достоинства. И въ Неронѣ есть много такихъ страницъ. Кромѣ вышеуказанной эпиталамы, необходимо отмѣтить: прекрасные два дуэта Виндекса и Хризы: "О мать, о мать!" (пер. дѣйст.), "Ахъ, Виндексъ, я боюсь" (1-я каръ 3-го дѣйст.), чудный поэтичный дуэтъ Эпихаризы и Хризы (колыбельная): "Ты любишь"; но самыя лучшія мѣста, которымъ, безспорно, суждено сдѣлаться популярными и проигранными въ концертахъ, это обѣ строфы Нерона: "О, печаль и тоска" (2-е дѣйст.) и "Илліонъ,
Илліонъ!" (3-е дѣйст. во время пожара), написанныя въ классическомъ стилѣ, и граціозная и блестящая арія Поппеи: "Да, я надѣюсь снова". Всѣ эти NoNo напоминаютъ творца Демона, Маккавеевъ и Калашникова. Изъ отдѣльныхъ картинъ самое сильное впечатлѣніе производитъ, конечно, сцена, происходящая въ мавзолеѣ Августа, гдѣ Нерона посѣщаютъ призраки убитыхъ имъ (4 д.); она не только сценична и поразительно эффектна, но и въ музыкальномъ отношеніи ярко передаетъ душевныя перипетіи, переживаемыя главнымъ героемъ, и подавляетъ своимъ сильнымъ драматизмомъ.
Чтобы закончить съ этой стороной дѣятельности нашего высокоталантливаго композитора, нужно прибавить, что имъ уже изданы въ Германіи опера Суламгіи. и двѣ комическія оперы: Между разбойниками и Попугай, написанный въ этомъ году.
VI.
Оперы А. Г. Рубинштейна не подчиняются ни законамъ, предписываемымъ представителями веймарской школы, ни требованіямъ нашихъ радикаловъ; Рубинштейнъ отдаетъ себя вполнѣ во власть своего вдохновенія, не заботясь ни о томъ, что будетъ говорить та или другая музыкальная партія, ни о томъ, соотвѣтствуетъ ли его произведеніе тому или другому существующему масштабу; какъ истый жрецъ искусства, онъ, прежде всего, служитъ ему и соблюдаетъ только его законы и его требованія. Такъ, мы видѣли, что въ Маккавеяхъ композиторъ мало заботился объ иллюстраціи постепенно возрастающаго драматическаго интереса въ либретто; напротивъ, въ Неронѣ онъ нашелъ нужнымъ строго держаться либретто и ни на шагъ не отступать отъ текста; безъ сомнѣнія, Рубинштейнъ обратилъ бы вниманіе на то и другое, если бы онъ захотѣлъ подчиняться какимъ-либо условіямъ и заковать свое вдохновеніе въ какія-либо узы. Но въ музыкѣ онъ не философствуетъ и не навязываетъ ей того, что несвойственно ей по самой сущности предмета.
Еще ярче выступаетъ этотъ принципъ въ его произведеніяхъ чисто -музыкальнаго свойства, къ которымъ мы теперь приступаемъ, т.-е. въ его симфоніяхъ, концертахъ, инструментальныхъ ансамбляхъ и пр. За исключеніемъ двухъ пьесъ, которыя композиторъ сопровождаетъ программой, какъ бы платя этимъ дань современности и какъ бы доказывая, что онъ не лишенъ способности писать и програмную музыку, вы нигдѣ не найдете у него предпосылаемаго объясненія сюжета. Вообще нужно замѣтить, что вопросъ о програмной музыкѣ, горячими поборниками которой являются веймарцы и наши новаторы, далеко еще не рѣшенъ въ утвердительномъ смыслѣ; огромное большинство не признаетъ еще за этимъ принципомъ безусловнаго права гражданства; къ этому большинству принадлежитъ и Антонъ Григорьевичъ.