Прежде всего, необходимо констатировать, что музыка, пользуясь своими собственными средствами и красками для выраженія своихъ идей, менѣе всякаго другаго искусства имѣетъ соприкосновеніе съ природой и не можетъ, слѣдовательно, черпать своихъ сюжетовъ, извнѣ, изъ окружающей среды; поэтъ, драматургъ, живописецъ, скульпторъ воспроизводятъ жизнь, пользуются матеріалами, даваемыми природой, берутъ сюжеты,-- будь они историческіе или бытовые,-- прямо у дѣйствительности; музыкантъ же лишенъ этой возможности, онъ черпаетъ свои идеи изъ себя самого; единственнымъ его источникомъ является вдохновеніе, т.-е. именно то, что находится внѣ видимой и окружающей природы.
Далѣе, въ то время, какъ другія искусства, поэзія, живопись, скульптура,-- имѣютъ дѣло съ ясными понятіями, укладывающимися въ ясныя для всѣхъ, описательныя формы, музыка недоступна для описанія ея точнаго и опредѣленнаго содержанія. Напримѣръ, пусть захотятъ представить намъ въ различныхъ искусствахъ, скажемъ, ужасы войны; поэтъ вдохновеннымъ словомъ опишетъ камъ страшныя бѣдствія, причиняемыя войною, гибель страны, мучительный видъ раненыхъ, страданія изувѣченныхъ, нравственныя терзанія полководцевъ и пр.; живописецъ нарисуетъ живыми красками поле сраженія, но что. можетъ сдѣлать музыкантъ? Написать симфонію, въ которой вы услышите, пожалуй, барабанный бой, громкіе разрастающіеся аккорды, могущіе изобразить какіе-нибудь ужасы, стоны страдающихъ, крики отчаянія,-- словомъ, онъ вамъ изобразитъ звуками какую-то страшную картину; но почему же это будутъ непремѣнно ужасы войны? Всѣ изображенные имъ ужасы могутъ также относиться и къ музыкальному описанію пожара, кораблекрушенія, бури, грозы и другихъ бѣдствій. Если онъ приклеитъ, въ данномъ случаѣ, ярлыкъ, онъ только добровольно съуживаетъ объемъ и ширину своего творческаго произведенія; да оно совершенно лишнее; вовсе нѣтъ никакой надобности въ точномъ названіи, потому что никакое названіе не подойдетъ подъ
ясное опредѣленіе его музыкальныхъ идей, выражающихъ звукомъ общее настроеніе; общее же настроеніе выливается мелодіей, которая, какъ основной пунктъ творчества композитора, есть достояніе его личнаго вдохновенія, его фантазіи.
Словомъ, ни въ одномъ искусствѣ художнику не предоставляется такого простора, какъ въ музыкѣ. Дѣятельность духа, являющаяся главнымъ источникомъ нашего эстетическаго наслажденія, ни въ одной области искусства не находитъ такого обширнаго ноля дѣйствія, какъ именно въ музыкѣ, не требующей отъ композитора опредѣленныхъ идей и подстрочнаго, такъ сказать, перевода своихъ мыслей. Вотъ почему совершенно справедливо установившееся мнѣніе, что музыка самостоятельна и нисколько не нуждается въ объясненіи посредствомъ слова, и во всякомъ случаѣ ей принадлежитъ господствующая роль даже тогда, когда она сопровождается словами, какъ, напримѣръ, въ оперѣ.
Есть, конечно, хорошая програмная музыка, напримѣръ, у Листа, но эта музыка была бы также хороша и безъ программы; если данная програмная музыка прекрасна, то ея программа нисколько не мѣшаетъ намъ наслаждаться музыкальными красотами, но она не есть conditio sine qua non для хорошей симфонической музыки, и, дѣйствительно, всѣ лучшіе образцы этого рода произведеній написаны безъ опредѣленной программы.
Рубинштейнъ въ своихъ чисто-музыкальныхъ произведеніяхъ идетъ по стопамъ Бетховена; его симфоніи, концерты и инструментальные ансамбли, за. исключеніемъ музыкально-характеристической картины Донъ-Кихотъ и баллады Леонора, не имѣютъ программы. Рубинштейнъ пишетъ музыку, а не трактаты о музыкѣ. Воспитанный на нѣмецкихъ классикахъ и являясь продолжателемъ ихъ взглядовъ на музыку, Антонъ Григорьевичъ, какъ художникъ, пишетъ музыку для музыки и даетъ прекрасные образцы во всѣхъ сферахъ музыкальной дѣятельности. Этимъ мы не хотимъ сказать, что всѣ его произведенія -- совершенство или что у него нѣтъ недостатковъ, какъ у композитора. Мы отмѣчаемъ лишь то, что у этого композитора музыка есть цѣль, а не средство; если къ этому вспомнимъ отличительную его особенность, о которой мы уже говорили, ясно выражать свои музыкальныя идеи, дѣлая ихъ понятными массѣ, то намъ выяснится причина, почему его произведенія пользуются вездѣ, у насъ и за границей, столь большимъ успѣхомъ.
Всѣхъ симфоній пока написано Рубинштейномъ пять, изъ которыхъ вторая называется Океаномъ и четвертая драматической. Остальныя не имѣютъ никакого названія.
B - moll 'ная симфонія (четвертая) по самобытности стиля, по красотѣ основныхъ темъ и по мощной величественности концепціи можетъ стать наряду съ первоклассными симфоніями нашего вѣка; она занимаетъ не только первое мѣсто между всѣми произведеніями Рубинштейна, но одно изъ видныхъ мѣстъ во всей музыкальной литературѣ. Всѣ четыре части одинаково прекрасны; каждая изъ нихъ послѣдовательно вытекаетъ изъ другой, составляя въ общемъ цѣльную художественную картину. Слушая эту капитальную вещь, вы переживаете цѣлую гамму чувствъ и вы носите прекрасное впечатлѣніе. Не знаешь, чему болѣе удивляться: глубинѣ ли захватывающихъ музыкальныхъ идей, или же мастерской технической отдѣлкѣ. Въ первой части замѣчательно красиво вступленіе (lento); вторая часть, scherzo, написана въ бетховенскомъ стилѣ и выдается своими оригинальными ритмами; adagio, третья часть, дышетъ теплотой и задушевностью, составляя эффектный контрастъ второй части, носящей широкій разгульный характеръ; въ послѣдней части, finale, изумительно красива средняя часть; интересенъ также могучій хоралъ; fortissimo, заканчивающее вбе зданіе, эффектно и колоритно. Умѣнье пользоваться оркестровыми силами, мастерская отдѣлка деталей, самобытность и оригинальность главныхъ темъ, изящный колоритъ всей симфоніи дѣлаютъ это произведеніе исключительнымъ и ставятъ его автора наряду съ первоклассными художниками. Если въ чемъ-либо и можно упрекнуть композитора, то развѣ только въ томъ, что финалъ слишкомъ длиненъ сравнительно съ другими частями симфоніи. Не станемъ приводить различныхъ мнѣній объ этой симфоніи и ограничимся лишь отзывомъ лондонскаго Athenaeum'а:
"Симфонія эта не только прекрасное произведеніе, но и великое произведеніе; стоитъ только освоиться публикѣ съ ея учеными и мелодическими достоинствами, и она сдѣлается также популярна, какъ любая симфонія Шумана или Шуберта. Она задумана въ стилѣ Бетховена, именно Бетховена послѣдняго періода. Написана въ 1874 г. Вскорѣ послѣ исполненія въ Петербургѣ въ 1875 г., она появилась въ Нью-Іораѣ, гдѣ ее исполнялъ Теодоръ Томасъ въ одномъ изъ своихъ симфоническихъ концертовъ, и мѣстная обширная нѣмецкая колонія, составляющая публику этихъ выдающихся концертовъ, приняла ее съ восторгомъ. Симфонія эта носитъ печать достойнаго ученика и послѣдователя Бетховена, ибо нужно установить, что Рубинштейнъ по стилю сочиненій, прежде всего, антивагнеристъ".
Океанъ, написанный гораздо раньше "драматической симфоніи" и принадлежащій къ первымъ произведеніямъ Рубинштейна, заставившимъ выдѣлить этого композитора изъ ряда заурядныхъ музыкальныхъ писателей, пережилъ нѣсколько фазисовъ. Въ началѣ появилось только четыре части, лѣтъ черезъ десять авторомъ прибавлены еще двѣ и, наконецъ, сравнительно недавно написана седьмая часть, изображающая "бурю", какъ бы этимъ удовлетворяя Сѣрова, никакъ не соглашавшагося съ тѣмъ, чтобы можно было писать Океанъ безъ бури. "Ну, какже не бездарность?-- воскликнулъ Сѣровъ, проигравъ эту симфонію въ ея первоначальномъ видѣ (когда она состояла только изъ четырехъ частей).-- Человѣкъ берется за океанъ и не догадывается изобразить бурю!" Такимъ образомъ, Океанъ въ настоящемъ видѣ состоитъ изъ семи частей, дѣлающихъ эту симфонію слишкомъ длинной.