"Мнѣ кажется, что Мейерберу еще слишкомъ мало удивляются,-- онъ чрезвычайно близокъ къ Боже мой!... Что это ("Гугеноты") за прелесть, что за мотивы, что за мастерская обработка!... Несравненный Мейерберъ!"
Или возьмемъ его мнѣніе о "Робертѣ":
"Всѣ оттѣнки переданы Мейерберомъ неподражаемо... Просто надо пасть предъ нимъ на кол ѣ на... Кажется, камень -- и тотъ растаетъ при этихъ звукахъ" (20 февраля 1841 г.).
Въ другомъ мѣстѣ, говоря о немъ, онъ спрашиваетъ:
"Кто изъ всѣхъ композиторовъ, старыхъ и новыхъ, est le favori de mon â me?-- Конечно, Мейерберъ" (17 марта 1841 г.).
"Для меня,-- пишетъ онъ черезъ мѣсяцъ,-- первый композиторъ все-таки Мейерберъ" (21 апрѣля того же года).
Казалось бы, что человѣкъ, относящійся съ такимъ благоговѣніемъ къ Мейерберу, творцу "Роберта", "Гугенотовъ", "Пророка" и "Африканки", котораго онъ иначе не называетъ, какъ "мой Мейерберъ", "несравненный Мейерберъ" и т. п. эпитетами,-- казалось бы, что это заслуженное уваженіе и мнѣніе о немъ болѣе или менѣе прочны и основаны на незыблемыхъ началахъ; но нѣтъ, напрасно стали бы мы такъ думать: такія, крайне увлекающіяся, натуры не держатся однихъ взглядовъ, хотя бы и ими же выработанныхъ; они ихъ мѣняютъ, и очень даже часто, и чѣмъ больше они увлекаются, тѣмъ больше это отражается на ихъ мнѣніяхъ, и тѣмъ менѣе можно отъ нихъ ожидать безпристрастнаго сужденія. Доказательство мы видимъ на Сѣровѣ въ его отношеніяхъ къ Мейерберу. Вотъ что онъ писалъ, пять лѣтъ спустя, о "своемъ Мейерберѣ":
"Ты знаешь, какъ я смотрю теперь на этого жида-шарлатана... Въ "Гугенотахъ", гдѣ вся задача была историчность, Мейерберъ не съум ѣ лъ сд ѣ лать въ этомъ отношен і и ровно ничего " (22 октября 1846 года). Или:
"Мейерберъ до-нельзя б ѣ денъ идеями въ музыкальномъ смысл ѣ "... "Онъ арранжеръ чужого: у него почти н ѣ тъ собственной своей музыкальной жилки " (15 декабря 1847 года).
И этотъ отзывъ даетъ о Мейерберѣ тотъ самый Сѣровъ, который по поводу біографіи Мейербера, написанной Шиллингомъ ("Lexicon der Tonkunst"), гдѣ первый упрекается въ заимствованіи мотива изъ какой-то сонаты для сцены искушенія ("Робертъ", 3-е дѣйствіе), громилъ филиппиками ненавистниковъ Мейербера à la Цицеронъ: "pecora, non homines" (скоты, не люди). "Да что и говорить: нелѣпо и подло, вотъ и все тутъ!..." (20 февраля 1841 года).