(Біографическій очеркъ).
Не безъ нѣкотораго опасенія приступаемъ мы къ предлагаемому біографическому очерку: намъ предстоитъ говорить о томъ композиторѣ, который является ярымъ послѣдователемъ новѣйшихъ теорій въ музыкѣ, имѣющихъ хотя весьма немногочисленныхъ, но за то горячихъ защитниковъ; намъ придется коснуться хотя вкратцѣ основныхъ положеній этихъ теорій и; притомъ, съ болѣе объективной точки зрѣнія, чѣмъ это дѣлаютъ сторонники вышесказанныхъ положеній; такое отношеніе съ пашей стороны въ "святая святыхъ" гг. новаторовъ, вѣроятно, въ свою очередь, вызоветъ недовольство заинтересованныхъ лицъ; по amicus Plato, sed magis arnica veritas!... Какъ мы глубоко ни уважаемъ пламенный энтузіазмъ и юношеское увлеченіе защитниковъ новѣйшаго направленія въ музыкѣ, какъ мы высоко ни цѣнимъ искренность и теплоту, которыми дышатъ строки поборниковъ новыхъ ученій, мы должны, прежде всего, помнить, что имѣемъ дѣло съ людьми пристрастными, съ людьми партіи, которымъ на слово вѣрить нельзя, такъ какъ они смотрятъ на дѣло съ предвзятой точки зрѣнія, выставляя все, принадлежащее къ ихъ партіи, съ самой лучшей стороны.
О жизни и дѣятельности М. П. Мусоргскаго у насъ имѣется одинъ только болѣе или менѣе подробный біографическій очеркъ, принадлежащій перу В. В. Стасова; но г. Стасовъ болѣе чѣмъ кто-либо увлекается идеалами "новой школы" и поэтому къ его словамъ слѣдуетъ относиться весьма осторожно и болѣе или менѣе критически. Мы воспользуемся изъ его статьи, помѣщенной въ Вѣстникѣ Европы (май и іюнь 1881 г.), только фактической стороной, ибо освѣщеніе музыкальной дѣятельности Мусоргскаго носитъ на себѣ всѣ признаки партійности и требуетъ объективной и безпристрастной провѣрки.
М. Q. Мусоргскій принадлежитъ къ такъ называемой "школѣ новаторовъ", о которой публика имѣетъ весьма смутное (чтобы не сказать никакого) понятіе, такъ какъ произведенія представителей этой школы очень мало даются на столичныхъ сценахъ, а провинція ихъ и не пробовала. Приступая къ біографическому очерку М. П. Мусоргскаго, необходимо предпослать нѣсколько словъ объ этой школѣ, высоко носящей свое знамя съ девизомъ: "реализмъ", объ ея теоріяхъ, имѣющихъ, однако, скорѣе идеальный характеръ, чѣмъ реальный, о томъ пристрастіи, съ которымъ гг. новаторы относятся къ себѣ и къ "своимъ" и, наконецъ, о пренебреженіи, играющемъ не послѣднюю роль въ отношеніи представителей новой школы къ не-своимъ, т. - е. къ "стальнымъ композиторамъ, пользующимся всеобщей извѣстностью и любовью публики; мы разумѣемъ Сѣрова и гг. Чайковскаго и Рубинштейна, не подпавшихъ подъ гнетущее вліяніе "новой школы"* и ея требованій. Безъ такого предварительнаго предисловія едва ли вполнѣ ясно будетъ значеніе М. П. Мусоргскаго въ средѣ нашихъ композиторовъ. Тѣмъ болѣе находимъ мы умѣстнымъ сдѣлать такое вступленіе, что Мусоргскій--единственный изъ "новаторовъ", сошедшій (въ сожалѣиію, такъ рано) со сцены дѣятельности и, слѣдовательно, сказавшій свое "слово".
I.
Новая, музыкальная школа называетъ себя реальной; это названіе можетъ, однако, ввести въ заблужденіе непосвященныхъ въ таинства новаторовъ; реализмъ въ искусствѣ въ томъ смыслѣ, какъ всѣ обыкновенно понимаютъ слово "реализмъ", не новость; онъ такъ же старъ, какъ міръ. Всѣ величайшіе писатели и поэты развѣ не были реалистами? Развѣ они не обращались къ живому источнику,--къ жизни и къ природѣ,--для воспроизведенія своихъ безсмертныхъ типовъ и твореній? Развѣ Гёте не говорилъ, что "природа есть единственная книга, въ которой каждая страница имѣетъ великое содержаніе"? Развѣ Лессингъ, этотъ величайшій эстетикъ, не высказалъ ту мысль, что "истинно-художественное произведеніе до такой степени овладѣваетъ нами, что мы забываемъ объ его творцѣ, считая пьесу произведеніемъ не отдѣльной личности, а самой природы"? Для кого, спрашивается, новость, что писатели и художники черпали матеріалъ для своихъ твореній изъ жизни, изъ этой вѣчной книги бытія? Да никогда ихъ произведенія не были бы такъ долговѣчны и не сдѣлались бы достояніемъ такой массы людей, безъ различія національностей, если бы они не выводили образовъ, взятыхъ прямо изъ жизни, если бы они ихъ не сдѣлали живыми и похожими на насъ. Не о такомъ реализмѣ ведетъ рѣчь новая школа, имѣющая своихъ прозелитовъ и въ литературѣ, и въ живописи, и даже въ сферѣ музыкальной творческой дѣятельности; она ударилась въ нео-реализмъ, о которомъ слѣдуетъ сказать нѣсколько словъ.
Нео-реализмъ требуетъ правды въ буквальномъ смыслѣ слова, строгой копіи природы, пунктуальнаго воспроизведенія дѣйствительности, т.-е. механическаго списыванія дѣйствительно существующаго; словомъ, если установимъ различіе между творчествомъ и фотографированіемъ, то намъ ясна будетъ и разница между реальной правдой и нео-реализмомъ. И тѣ, и другіе требуютъ реальной правды, но ихъ точки зрѣнія различны, а отсюда и результаты не одинаковы. Нео-реалисты упускаютъ изъ виду, какъ ненужную вещь, одинъ изъ главнѣйшихъ элементовъ-- творчество, то творчество, которое придаетъ дѣйствительности поэтическую окраску, изящную форму и картинность, то творчество, которое одухотворяетъ грубую будничную дѣйствительность и придаетъ ей художественное очертаніе, то творчество, которое составляетъ душу всякаго художественнаго произведенія. Неореалисты не хотятъ знать, что задача художника, -- будь это писатель, живописецъ или композиторъ,--заключается въ созданіи путемъ фантазіи правдоподобій жизни, въ воспроизведеніи реальной правды посредствомъ творчества, что безъ этого высокаго дара искусство сводится на степень ремесла, а произведенія искусства становятся грубыми снимками грубой дѣйствительности, что голая правда, ими преслѣдуемая, входитъ въ область искусства только какъ составная часть его, какъ ингредіентъ, но не составляетъ всей суммы этого понятія, и, наконецъ, что перенесенная въ сферу художественныхъ произведеній, правда эта теряетъ все свое обаяніе, производя лишь отталкивающее, если не совсѣмъ отвратительное впечатлѣніе.
"Явленіе, перенесенное цѣликомъ изъ жизни,-- говоритъ Гончаровъ,-- въ произведеніе искусства, теряетъ истинность дѣйствительности". Эту же мысль высказываютъ и Лессингъ, и Франсискъ Сарсэ, говоря о реальной правдѣ въ сценическихъ произведеніяхъ. "Всѣ тѣ случаи, которые въ обыкновенной жизни называются настоящими комедіями, въ комедіи оказываются непохожими на дѣйствительное событіе, а въ этомъ-то собственно и все дѣло" ( Гамбургская драматургія). Въ такомъ же духѣ говоритъ и извѣстный французскій критикъ: "Мнѣніе, что сценическое искусство должно быть строгой копіей природы--чистѣйшая ложь; утверждать это значитъ желать перенести улицу на сцену, а не природу, облагороженную до высоты идеала. Сценическое искусство есть и будетъ всегда подражаніемъ дѣйствительности; оно только потому и производитъ на насъ впечатлѣніе дѣйствительности, что не есть сама д ѣ йствительность ". И совершенно справедливо: если сценическое искусство изображаетъ страсти совершенно такъ, какъ мы ихъ видимъ въ жизни, то оно перестаетъ производить на насъ впечатлѣніе искусства, оставляя насъ совершенно холодными или же возбуждая въ насъ отвращеніе. Намъ пришлось быть зимою на представленіи пьесы Зола "Г Assomoir" на сценѣ Новаго театра, и мы вынесли именно вышесказанное впечатлѣніе. Этотъ кабакъ на сценѣ, эти прачешныя заведенія, эти обливанія водою, этотъ грубый вседневный языкъ, эти каменщики, летящіе съ кровель, эта мучительная смерть главнаго героя Купо отъ delirium tremens, продолжающаяся добрыхъ десять минутъ,--все это оставило въ насъ отвратительное впечатлѣніе, несмотря на всѣ старанія артистовъ (г. Свободинъ и др.) сгладить, по возможности, рѣзкія грубости "реальной" пьесы Зола.
Стремленіе къ точной копировкѣ природы въ области живописи находитъ себѣ противника въ лицѣ Ипполита Тэна; въ своихъ Чтеніяхъ объ искусств ѣ онъ вездѣ проводитъ тотъ взглядъ, что точное подражаніе природѣ не есть цѣль искусства; если мы поставимъ говоритъ, онъ, мадоннъ въ царственныхъ одеждахъ и въ праздничныхъ уборахъ, разряженныхъ въ разноцвѣтные шелки, діадемы, драгоцѣнныя ожерелья, самыя свѣжія ленты и великолѣпныя кружева, съ розовымъ цвѣтомъ кожи, съ блестящими глазами, съ зрачками изъ цѣлаго карбункула, то такимъ избыткомъ черезъ-чуръ ужь точнаго подражанія мы вселимъ не удовольствіе, а какое-то отталкивающее чувство, часто отвращеніе, а иногда и просто ужасъ.
То же самое приходится сказать и о драматической литературѣ: и тутъ извѣстный обманъ зрѣнія для иллюзіи; вымыселъ, творчество и фантазія не только не вредятъ дѣлу художества, но, напротивъ, необходимы и дѣлаютъ его интереснымъ и поэтичнымъ. Большая часть драматической поэзіи, весь греческій классическій театръ, большинство англійскихъ и нашихъ выдающихся драмъ не только не представляютъ точной передачи (кодировки ) обыкновеннаго разговора, но какъ бы нарочно измѣняютъ человѣческую рѣчь. Великіе драматурги заставляютъ говорить своихъ героевъ стихами. Вредитъ ли дѣлу великаго творчества и искусства въ лучшихъ произведеніяхъ Шекспира, Шиллера, Гёте, Мольера, Грибоѣдова и Пушкина этотъ стихотворный языкъ, эта "неестественность", выражаясь языкомъ представителей новаго "реализма"? По нашему мнѣнію, нисколько.