То ли дѣло новѣйшее творчество? Достаточно быть грамотнымъ и нѣсколько, наблюдательнымъ, чтобы попасть въ списокъ писателей. Услышалъ человѣкъ гдѣ-либо разговоръ, или подмѣтилъ на улицѣ или въ другомъ общественномъ мѣстѣ какую - нибудь сценку, -- пришелъ домой, взялъ перо въ руки, воспроизвелъ буквально все, и готовъ очеркъ, набросокъ, сценка или "картинка. Въ этомъ копированіи дѣйствительности или, вѣрнѣе, фотографированіи нельзя не видѣть, на нашъ взглядъ, того практическаго направленія, которое захватило въ свои руки всѣ наши жизненные интересы. "Авторамъ-писателямъ" выгодно писать такія произведенія: ихъ трудъ вездѣ принимается и оплачивается; издателямъ удобно заинтересовать своихъ читателей такими "картинками" и легонькими "очерками", въ которыхъ многіе могутъ быть легко узнаваемы; читающей публикѣ тоже на руку эта "литература", не требующая для ея уразумѣнія никакихъ познаній и никакой подготовки.
Зачѣмъ образованіе, трудъ, подготовка, всестороннія познанія, умъ, широкое пониманіе жизни, глубокое изученіе среды и ея захватывающихъ интересовъ и вопросовъ? Зачѣмъ обобщеніе и талантъ, когда все это можетъ быть удобно и выгодно (въ матеріальномъ отношеніи) замѣнено стенографированіемъ природы и протокольными докладами о злобахъ дня и вопросахъ минуты? Творчество уступило мѣсто снимкамъ, типы-- уродливымъ портретамъ отдѣльныхъ, единичныхъ лицъ, вымыселъ и фантазія -- дѣйствительнымъ фактамъ; талантовъ не нужно; взамѣнъ ихъ господствуютъ невѣжественная самоувѣренность и переступающая всякія границы заносчивость; въ pendant къ этой "литературѣ" подходитъ и современная критика, поставившая себѣ задачей бранить все или же безусловно и бездоказательно всѣмъ восторгаться: и то, и другое легче дѣлать, чѣмъ написать серьезный разборъ... Словомъ, исполнилось великое предреченіе великаго Гёте: "Скоро будетъ поэзія безъ поэзіи, настоящій poiesis, гдѣ все будетъ заключаться en poiesein -- въ д ѣ ланьи; эта будетъ мануфактурная поэзія" (Riemer: "Briefe von und an Goethe"). Да, мы дожили до мануфактурной литературы и такой же критики! Однако, мы уклонились отъ нашей задачи; перейдемъ къ новому реализму въ музыкѣ, имѣющему такого яраго защитника въ лицѣ г. Стасова.
Казалось бы, что музыка, это царство звуковъ, основанная, съ одной стороны, на математическомъ отношеніи колебаній и благозвучіи (гармоніи), а, съ другой стороры, на свойствѣ звуковъ выражать извѣстное душевное настроеніе,--не имѣющая, подобно другимъ искуствамъ, напримѣръ, живописи или поэзіи, опредѣленнаго содержанія, витающая въ области общихъ настроеній,-- казалось бы, что эта самостоятельная сфера искусства менѣе всѣхъ остальныхъ можетъ дать пищу реализму въ новѣйшемъ смыслѣ, требованію подражанія природѣ и будничной жизни; не такъ, однако, думаютъ гг. новаторы, которыхъ не безъ нѣкотораго основанія г. Ларошъ назвалъ когда-то "инпохондриками эстетики" на тѣхъ самыхъ страницахъ В ѣ стника Европы, на которыхъ г. Стасовъ теперь превозноситъ до небесъ "своихъ", восхваляя неизданныя, неоконченныя или начатыя произведенія, отстаивая интересы "своихъ" съ геройствомъ, достойнымъ удивленія, и небрежно, почти вскользь касаясь тѣхъ изъ нашихъ композиторовъ, которые почему - либо нашли нужнымъ не заковать своего таланта въ узкіе кандалы новаторства и слѣдовать общепринятымъ требованіямъ музыкальнаго искусства.
Чего же требуютъ отъ оперы (мы будемъ говорить исключительно объ этомъ родѣ музыки) гг. новаторы?
Собственно прямаго и обстоятельнаго отвѣта на этотъ вопросъ г. Стасовъ не даетъ, по крайней мѣрѣ, въ своей большой статьѣ подъ громкимъ заглавіемъ: Наша музыка за посл ѣ днія 25 л ѣ тъ, помѣщенной въ В ѣ стник ѣ Европы за октябрь 1883 г. Но по одному восторженному отзыву о Каменномъ гост ѣ Даргомыжскаго (1868 г.), написанномъ на полный, нигдѣ не измѣненный текстъ пушкинскихъ сценъ, можно приблизительно составить себѣ понятіе о томъ, что приводитъ ихъ въ восторгъ и ставится обязательнымъ условіемъ для каждаго, желающаго попасть въ отрядъ "геніевъ" и "силачей формы и мысли". Вотъ что повѣствуетъ г. Стасовъ объ этомъ произведеніи, которое, по статистическимъ даннымъ г. Вольфа ( Хроника петербургскихъ театровъ съ 1865 г. до начала 1881 г. ), за тринадцатилѣтнее свое существованіе (1868--1881) дано было только 13 разъ:
"Здѣсь отброшена въ сторону вся условность и формалистика, наросшая надъ европейской оперной музыкой какимъ-то безобразнымъ и рогатымъ столпотвореніемъ полиповъ; здѣсь нѣтъ уже никакого помина объ аріяхъ, дуэтахъ и терцетахъ, выдуманныхъ для оперы, подобно условнымъ балетнымъ па; нѣтъ болѣе хоровъ, нѣтъ ансамблей, нѣтъ симметрическихъ и квадратныхъ формъ. Во имя требованій здраваго смысла и оперной правды, музыка состоитъ тутъ единственно изъ речитативовъ и декламаціи, изъ музыкальной рѣчи, льющейся у дѣйствующихъ лицъ столько же правдивымъ, неправильнымъ и несимметричнымъ потокомъ, какъ это существуетъ въ живой челов ѣ ческой р ѣ чи и въ драмѣ, но все это въ формахъ художественныхъ, музыкальныхъ и поэтическихъ, не взирая на всю близость къ д ѣ йствительности, со всѣми ея изгибами и поворотами. Это былъ опытъ новаго музыкальнаго рода, еще неслыханнаго и невиданнаго".
Тутъ мы имѣемъ вкратцѣ весь кодексъ требованій "новой школы", хотя г. Стасовъ не классифицируетъ и не формулируетъ ихъ. Опера въ томъ видѣ, какъ она существовала до сихъ поръ, не годится: она противорѣчитъ дѣйствительной жизни; гдѣ же это видано, чтобы нѣсколько человѣкъ вмѣстѣ пѣли (ensembles), когда въ жизни каждый говоритъ отдѣльно и поочередно? Отсюда вытекаетъ ненужность дуэтовъ, тріо, квартетовъ и ансамблей. Гдѣ это слыхано, чтобы десятки человѣкъ повторяли всѣ вмѣстѣ одни и тѣ же слова по нѣсколько разъ? Это не реально; понятно, что хоровъ въ оперѣ не нужно. Далѣе, что можетъ быть неестественнѣе того положенія, когда человѣкъ въ ситуаціи, требующей, скажемъ, быстроты дѣйствія, поетъ длинную арію? Прямой выводъ: не нужно пѣнія, а нужно декламировать, "приближаться къ живой человѣческой рѣчи" и т. д.
Словомъ, опера въ томъ видѣ, какъ ее создали величайшіе композиторы, имѣетъ существенный недостатокъ: она на, а она должна быть драмой, а такъ какъ послѣдняя должна быть воспроизведеніемъ (и, понятно, протокольнымъ и буквальнымъ) дѣйствительной жизни, ergo и опера должна только "взирать на близость къ дѣйствительности". Къ такому заключенію необходимо придти, если вникнуть въ смыслъ словъ г. Стасова. Все, что прежде считалось красивымъ, эффектнымъ, трогательнымъ и увлекательнымъ, теперь оказывается ненужнымъ и лишнимъ, все это приносится въ жертву речитативу и декламаціи, ставшими кумиромъ гг. новаторовъ, идолопоклонствующцхъ предъ ними. Если прежняя опера, удовлетворяя требованіямъ красоты и художественности, доставляла эстетическое наслажденіе и удовольствіе, то новая опера должна дать пищу только сознанію: если та составляла плодъ вдохновенія и продуктъ чистаго искуства, то новая должна говорить только разсудку; если прежнія запоминались и заучивались тысячами непросвѣщенныхъ слушателей и любителей музыки, то новая опера должна быть предназначена для меньшинства, значительно начитаннаго и музыкально-подготовленнаго; если первыя были предметомъ искусства, то послѣдняя должна быть предметомъ науки, дающей пищу уму. а не сердцу, и матеріаломъ для критико-психологическихъ изслѣдованій; это не музыка для толпы, для массы, а для знатоковъ, и, притомъ, непремѣнно солидарныхъ съ теоріями новаторовъ; только лицамъ послѣдней категоріи можетъ нравиться эта новая музыка, поклоняющаяся своему идолу -- "правдѣ". Перейдёмъ, однако, къ болѣе подробному обзору теорій "новой школы", не ограничиваясь только общими фразами г. Стасова.
Необходимо, тѣмъ не менѣе, здѣсь же установить разницу между нео - реалистами въ литературѣ и въ музыкѣ; въ то время, какъ первые хватаются за этотъ реализмъ, чтобы прикрыть свою духовную наготу описаніемъ физической, послѣдніе-- люди, въ большинствѣ случаевъ, весьма талантливые; если первымъ легче дается ловить рыбу 6а удочку "реализма" въ мутной водицѣ современной "литературы", то для вторыхъ реализмъ этотъ есть плодъ искренняго, хотя и ошибочнаго (errare humanum est), убѣжденія и громадныхъ трудовъ; первые прибѣгаютъ къ нему, какъ къ якорю спасенія, за отсутствіемъ талантовъ и знаній, вторые весь свой талантъ и знанія кладутъ на алтарь реализма и приносятъ ему въ жертву всѣ свои лучшія духовныя силы; литературные золаисты пользуются всѣми благами земными и въ матеріальномъ смыслѣ, и въ смыслѣ успѣха у читающей публики, тогда какъ "музыкальные" какъ бы обречены неблагодарнымъ современнымъ обществомъ носить мученическій вѣнецъ за вѣру и убѣжденія: по чистосердечному признанію г. Стасова, публика, приходившая слушать Каменнаго гостя Даргомыжскаго, "зѣвала и уходила прочь", а внимая произведенію г. Кюи Ратклиффъ-- " скучала и насмѣхалась".
II.